***********************************************************************************************
Хроники ловца снов
***********************************************************************************************


========== Маяк и сад ==========

***
В комнате стоял густой запах гнилого дерева. Солнце едва пробивались сквозь замыленные окна, в его рассеянных лучах танцевали пылинки, мягко оседая на пол и стены.  Кажется, его внезапное вторжение сильно потревожило этот маленький мир: пронзительно заскрипели петли, протестующе застонали доски под его ногами. В носу Юнги защекотало от пыли и запаха ржавчины. Соленые туманы буквально съели металл, которым был облицован маяк. Старое оборудование, покрытое облупившейся краской, нагоняло чувство невероятной тоски. Он стоял в служебном помещении, прямо под световой комнатой старого, заброшенного маяка Канджольгот в дистрикте Ульсан.  Юнги видел призраки хранителей маяков, сновавших между огромных машин и крошечных измерительных приборов, тщательно записывающих их показатели в журналы. Сейчас эти журналы, практически превратившиеся в труху, покоились на полу, среди толстого слоя пыли и грязи, с вырванными страницами, разбросанными по полу. Чернила расплылись из-за вечной влажности, надписи стали нечитаемыми, навечно храня секреты своих авторов. Юнги слышал, что все заброшенные маяки, храмы и часовни в стране принадлежат армии, но этот, судя по всему, оказался никому не нужен. 

Из самых темных углов ему мерещился блеск нескольких дюжин пар хитрых глаз. Возможно то были крысы, забившиеся в щели между прогнившими половицами. Или же, что менее вероятно, но гораздо более правдоподобно — из темноты за ним наблюдали токкэби, духи гоблинов, появляющихся ночью в забытых людьми местах, где много брошенных вещей. В таких местах, как это. Юнги высунул язык и вывернул карманы: 
— У меня нет для вас еды или золота. И я не умею танцевать.{?}[В некоторых легендах токкэби заставляли путников танцевать и играть с ними до самого рассвета.]

 Стараясь двигаться как можно аккуратней, Юнги ухватился за влажную металлическую тетиву лестницы и начал медленно карабкаться по перекладинам, ведущим на верхний этаж, где находилась лампа. Мышцы ног недовольно заныли после сорокаминутной поездки на велосипеде по неровной проселочной дороге и, кажется, еще более продолжительного поднятия по лестнице на вершину восьмидесятиметрового маяка. Воздух в световой комнате стоял еще более затхлый и спертый. Огромная, величавая лампа была цела, но увешана мерзкими нитями паутины. Дверь на смотровую площадку была закрыта, но не выглядела запертой. Отряхнув свои в конец испачканные джинсы, Юнги двинулся к ней. Дверь поддалась после небольшого сопротивления и в комнату наконец-то ворвался поток прохладного ветра. Парень задышал, словно утопающий, его глазам открылся невероятный вид на Восточное море и каменистый пляж. В груди Юнги затрепетало пламя, раздуваемое рваными порывами морского воздуха. Металлический привкус на языке, мурашки на коже, ветер в волосах – он чувствовал себя живым. 


Пол смотровой площадки тревожно заскрипел и Юнги зашел обратно внутрь комнаты, осторожно высунув голову наружу. Потрясающее место. Ему стало так жаль это ветхое, прекрасное здание. В голове Юнги возникло навязчивое желание, интрузивная мысль, которой он не был в состоянии противиться. Его одолело внезапное желание привести здесь все в порядок, вымыть засаленные окна, выгрести комки мокрой, плесневелой пыли, выбросить трупики мышей и их вездесущий помет. Он хотел, чтобы маяк вновь обрел хоть тень того, каким он был раньше. Он хотел, чтобы кто-то так же навел порядок в его душе. Уже через полчаса Юнги стоял в небольшом универмаге, расположившимся недалеко от старого порта и тратил чуть ли не последние оставшиеся деньги на тряпки, швабру и ведро. Уже стоя на кассе он увидел среднего размера навесной замок, с прилагаемым к нему ключом и, недолго думая, парень положил его в корзину к остальным покупкам. 
В жизни Юнги происходило мало что интересного. Он с иронией посмотрел на экшн-камеру, прикрепленную на хлипкую подставку на руле велосипеда, подаренную ему Хоупом на предыдущий день рождения. Друг объяснял ему, что Юнги мог использовать её для съемки влогов своей повседневной жизни, учебы и процесса композиторства, и из его груди вырвался непроизвольный смешок. Кому вообще может быть интересна его жизнь и, тем более - его музыка. 
Вернувшись к маяку, Юнги первым делом проверил надежность проушин для замка, которые оказались на удивление крепкими. Достав из рюкзака альбом, он вырвал лист бумаги и сделал печального вида табличку о том, что здание небезопасно и подлежит сносу. Закончив с мелким преступлением, Юнги преступил к более крупному – присвоению государственной милитаризованной собственности. 
Он запер за собой дверь и, нагрузив себя средствами для уборки медленно поплелся на верхние этажи. До конца дня Юнги выметал пыль, собирал мусор. Скелеты мертвых грызунов глухо хрустели под его подошвами, запах плесени уже, казалось, въелся в его тело, и он потерял счет ведрам воды, которые он с трудом затаскивал вверх по лестнице, бегая от моря до маяка и обратно. 
Вместе со слоями грязи, гнетущие мысли будто смывались одна за одной. Больная мать, сумасшедший отец в тюрьме, издевательства в университете понемногу отходили на дальний план - процесс был чуть ли не терапевтическим. Счета из больницы и университета, заставляющие его тревожно метаться в постели перед сном, угрозы отца, становившиеся кошмарами по ночам. Дневным же кошмаром были нападки со стороны сверстников, из-за которых Юнги, порой сидя ранним утром за кружкой растворимого кофе, сам не осознавал, откуда появились мокрые дорожки на его щеках. Он чувствовал, что преображая это место, он ненадолго снимает груз, сжимающий его сердце. 

К моменту, когда наступила темнота Юнги уже не чувствовал ни рук, ни ног, но он довольно взирал на результат своего труда: практически не грязная, едва воняющая комната служебного помещения хранителей маяка. Часы показывали половину десятого 
 вечера, и парень недовольно застонал. 
 "Если выйду прямо сейчас и за сорок минут доеду до дома и если приму душ за пятнадцать минут, то успею до одиннадцати"
 Домой он добрался быстрее, чем расчитывал. Лениво перебирая ногами, он добрел до двери своей квартиры и, зайдя внутрь медленно стек вниз по стене. Телефон внезапно ожил, на экране высветилось уведомление "Трансляция через десять минут!"
Юнги принял душ, переоделся в любимую толстовку и пижамные штаны, и едва успел перейти по ссылке до начала стрима.
Темную комнату осветил мерцающий свет. На экране появилось размытое изображение. Спустя секунду камера сфокусировалась и Юнги увидел Его. На этот раз Он лежал на чем-то вроде спортивного мата. В живом чате мелькнуло пара вопросов по поводу новой обстановки. Одна рука поддерживает голову, вторая покоится на оголенном торсе. Но Он никогда не показывал своего лица, даже никогда не оголялся до нага перед камерой и это заводило Юнги еще сильнее. Создавалось впечатление, будто он подглядывает, смотрит на нечто запретное.
 Тишину нарушило прерывистое дыхание. Юнги не трогал себя, когда смотрел стримы. Он считал, что если начнет дрочить - то это уже клиника. 
"Вам нравится, господа?" из динамиков раздался вопрос. Онлайн-чат заполонило комментариями. Сотни крошечных сердечек, похабные вопросы, просьбы простонать имена комментаторов, мольбы показать лицо. 
"Я вижу в комментариях много просьб использовать арбуз" слегка заигрывающим тоном произнес Он. Картинка сменилась - трансляцию поставили на паузу, но уже через минуту парень вернулся и принял прежнее положение. На экране была видна только нижняя половина тела. Подтянутый пресс, черные боксеры плотно обтягивают округлые ягодицы и, звезды данного шоу - бедра, бугрящиеся от мышц, обтянутые гладкой, загорелой кожей. Каждую среду, ровно в одиннадцать вечера, пользователь Akago餅 вел трансляцию, на который крушил и сдавливал десятки вещей, в основном фрукты, меж своих массивных бедер, извращенцам на обозрение, к рядам которых Юнги себя никогда не приписывал. 
"Надеюсь у меня получится с первого раза" с придыханием произнес голос из колонок. Юнги громко сглотнул, когда увидел, как струйки сока заскользили по внутренней части бедра парня. Мышцы его ног напряглись, сжимая половинку арбуза все сильнее и сильнее, раздался удовлетворительный, сочный хруст, корка лопнула, а мякоть брызнула в разные стороны. Чат в очередной раз взорвался. 
"Мне придется долго отмываться от всего этого, поэтому похвалите мои старания подарками" кокетливо произнес безликий голос. На экране со скоростью света замельтешили красочные стикеры - знаки поклонения новым цифровым богам. Юнги стер капельки пота со лба и нажал на знак сердечка в нижнем левом углу видео. 
Из коридора послышался звук проворачиваемого в замочной скважине ключа. Щеки Юнги вспыхнули, и он быстро закрыл вкладку и тупо уставился на пустую поисковую строку новой вкладки браузера. 
— Тебе же не двенадцать, — Мин услышал хохот позади себя. В дверном проеме, согнувшись пополам от смеха стоял Хосок. 
— У тебя своего дома нет? — беззлобно огрызнулся Юнги, —Это опять тот стремный фут-фетишист?
— Там даже его ступней не видно, — фыркнул парень. 
— Прости, не разбираюсь в категориях извращенцев, — Хоуп стянул с себя кеды и завалился на кровать Юнги. 
— Это не... Проехали. Ты так и не сказал, почему ты здесь?
— Нашёл подработку неподалеку. Вышел поздно, решил, что до тебя идти ближе. А еще я безумно соскучился.
— Ага, безумно, — Юнги тяжело выдохнул.
— В последнее время ты все время ездишь на тот пляж. И совсем забыл про меня. Свидания? 
— Еще бы. Ты помнишь, куда я положил твою пижаму? — парень недовольно посмотрел, на то, как его друг благополучно устроился в уличной одежде на его чистых простынях.
— Мы в прошлый раз относили ее в прачечную. Должна быть в корзине, — Хоуп пожал плечами и стал активно что-то печатать в телефоне. Юнги швырнул лежащую на столе тетрадь ему прямо промеж глаз. 
— Что за... — недовольно прошипел он, но Мин успел его перебить. 
— Пойди и переоденься.
 Юнги не был педантичен. Он мог спокойно проспать важную встречу, утренний автобус и иногда позволял себе пропускать лекции в университете. Но некоторые вещи, которые Хосок называл "заскоками" могли вмиг вывести его из себя. Уличная одежда в постели, пустые разговоры, особенно в переписке, особенно, когда собеседник присылает каждое слово отдельным сообщением. Шаркающая ходьба. Слишком быстрая ходьба. Желтый цвет. Когда люди около него были слишком энергичны и из-за этого он начинал чувствовать себя недостаточно энергичным, несмотря на то, что он считает, что он вполне себе энергичный. Громкие люди. Слишком эмоциональные люди. Грубые люди. И в принципе, просто люди.

Они с Чоном дружили уже семь лет и Юнги мог бы поклясться, что парень иногда специально действует ему на нервы. В средней школе, когда им было по четырнадцать, Хосок наблюдал за Юнги, вечно шатающимся в одиночку и решил, что ему срочно нужен друг и что именно он - идеальная кандидатура. Юнги просто смирился с данной переменой в своей жизни и зачастую просто игнорировал существование своего новоиспеченного "друга". 
— Как тебе на новой работе? — поинтересовался Юнги.
— Неплохо, хозяин - давний знакомый отца и относится ко мне, как ко внуку. 
— Не могу поверить, что тебе доверили кассу, — он устало потер переносицу и Хосок заметил глубокие мешки под его глазами. 
— Слушай, может, мне этому Паку промеж ног заехать? — голос Хосока резко стал серьезным. 
— Мы больше не в школе и проблемы так не решаются, — рассмеялся Юнги. Его 
 забавляло, как одно упоминание имени Чимина выводило Хоупа из себя. Он был словно сторожевой пес. 
— Не обращай внимание на этого придурка, — отмахнулся Юнги. 
— Не обращать внимания? Да он же тебя буквально травит! 
— Поправка. Травил бы, если бы меня это хоть немного задевало. Но это не так. Иногда его поведение кажется даже смешным, — Юнги пожал плечами и вытащил из кармана штанов мятую пачку сигарет. Во втором кармане нашлась зажигалка. Табак сгорал с еле слышным треском, Мин с наслаждением выпустил дым изо рта. Глубокая затяжка мгновенно ударила ему в голову и она слегка закружилась.
— Черт, надо было хоть что-то поесть сегодня. 
— Тебя он совсем не волнует? Смешно или нет, но ты и сам заметил, что профессор Сун начал предвзято к тебе относиться после его идиотских комментариев, а он состоит в комиссии по переводу! — Хоуп буквально вибрировал от злости. Юнги почувствовал приятное тепло в груди. Последним человеком, так сильно заботящимся о нем была его мать... Прошли годы... 
— Сок-ши, — делая очередную затяжку, хриплым голосом произнес Юнги, — Если я буду реагировать так же, как ты, то он присосется ко мне еще крепче. Просто надо не реагировать и все само как-нибудь разрешиться. Найдет себе новую жертву. 
— Не реагировать? Он обзывает тебя "гомиком", — Хоуп сделал агрессивные воздушные кавычки. 
— Так я "гомик", — Юнги сымитировал движение пальцами и издал тихий смешок. 
— Ты невыносим, — наконец сдался парень, рухнув на кровать, — Когда-нибудь я обязательно заряжу ему между ног. Ботинком. И голос его меня раздражает.
Юнги уже не мог сдерживать смех. 
— Действительно, голос у него высоковат. Но поёт он ангельски. 
— Не хвали врага. 
Юнги затушил сигарету, выкуренную чуть ли не до фильтра. Медленно подошёл и выключил процессор компьютера. В комнате воцарилась звенящая тишина. 
— Давай спать, Сок-ши? Я жутко устал.


***



Чертыхаясь на каждом подъеме и благодаря бога на каждом спуске Юнги добрался до города спустя полтора часа. Эта поездка к маяку оказалось продуктивнее предыдущей. Юнги отмыл окна, выбросил кучу гнилых досок и выгреб огромное количество мусора. В рюкзаке за спиной болтались бутылочки чистящих среств и инсектицидов. Верхние этажи маяка освободились от тараконов и грызунов и, ближе к вечеру, перед тем, как возвращаться, парень удовлетворенно поднялся на смотровую площадку, доски которой все еще тревожно скрипели, улегся на пол и с наслаждением смотрел на звезды, прислушиваясь к звукам моря. Шорох миллиарда песчинок, гоняемых по пляжу морским бризом убаюкивал. Он думал о том, что его мать и отец, его враги и друзья, и даже он сам -  такие же песчинки, которые в разные стороны швыряет ветер жизни.

Ульсан был городом-метрополией с миллионным населением, однако его окраины практически вымирали ближе к ночи. Недалеко от района Дэхва, где находилась его квартира был огромный сад Тхэхваган, усаженный вековыми деревьями, густыми зарослями бамбука и, вероятно, не меньше сотней видов цветов, которые благоухали по ночам, не заглушаемые запахами автомобильных выхлопов. Юнги не смог отказать себе в удовольствии спрятаться от августовской жары среди прохлады деревьев. 
 Свежий ветерок буквально вдохнул в него новую жизнь. Внезапно ноющие мышцы 
и переживания из-за того, что он скорее всего уже не успеет выспаться перетекли на второй план. Светлячки мягко иллюминировали бархатную траву, легкий шелест листьев, приумноженный тысячей деревьев, создавал глухой рокот, навевая ощущение невероятного спокойствия. 
Боль в ногах начала понемногу затихать и Юнги стал чуть меньше сожалеть о своем решении поехать в объезд через парк. Он слушал музыку почти постоянно, ему даже казалось, что анатомия его ушных раковин слегка перестроилась под форму дешевеньких наушников, купленных на заправке полтора года назад. Примерно в то же время он увлекся произведениями Куинси Джонса, американского композитора из шестидесятых и с тех пор непрерывно изучал его творчество. Но Юнги вынул наушник из уха и Джонсу пришлось посторониться перед успокаивающими звуками леса и шороха гравия под шинами его велосипеда. Парню казалось, что он один в этом парке, в целом мире и лишь огни города вдалеке напоминали о существовании других людей. Но буквально через пару минут его иллюзия была разрушена вездесущими вредителями всех парков мира - присосавшимися друг к другу парочками. Но  эти были посмелее. Высокий брюнет стоял, прислонившись спиной к дереву, одна рука грубо обхватывает волосы, другая - подбородок блондина, чья голова ритмично двигается в районе паха парня. 
 У Юнги пересохло во рту. Когда свет фары его велосипеда попал на недо-нудистов, брюнет оттолкнул от себя второго и стал быстро, путаясь в своих пальцах, застегивать ширинку. Толчок получился достаточно сильный, парня буквально опрокинуло на сырые камни и их с Юнги взгляды на секунду встретились. "Глаза сирены" на секунду пронеслось у него в голове, прежде чем он увидел в его взгляде испуг, сменившийся злостью.
— Ты?! — чуть ли не прошипел блондин и его голос показался Юнги смутно знакомым, но прежде чем он успел хоть что-то ответить, парень натянул на лицо капюшон и сбежал, вслед за брюнетом. 
 Этот эпизод не вылетал из его головы всю дорогу домой. Он пытался вспомнить, где он мог слышать голос блондина, воздушный, буквально эфирный, но такой резкий, когда омрачен злобой. Он явно знал Юнги, судя по его ошарашенному виду и заданному им вопросу. 
 Припарковав велосипед, он привычным движением, уже на автомате открепил камеру с руля и тупо посмотрел на устройство на своей ладони. На записывающее устройство. Мало того, что он без своего на то согласие стал вуайеристом, так еще и записал это на видео. Вниз по затылку, шее и спине пробежали мурашки, оставляя за собой ощущение легкого покалывания. Первым же его порывом было пойти домой, открыть файл на компьютере и повнимательнее разглядеть лицо блондина и разобраться, почему он думает, что знает его. 
— Это граничит с извращением, — вздохнул он и решил, что лучше ему не лезть в дела других людей. 
Юнги жил на десятом этаже официально девятиэтажного жилого дома, с низкими потолками, холодными стенами и исхудавшей водной изоляцией. Лифт поднимался только до девятого этажа и каждый раз ему приходилось подниматься до своего дома вверх по лестнице. Одной из небольших, но, казалось, неосуществимых мечтаний Юнги было жить в квартире, до этажа которой ходит лифт. Эти несколько метров вниз будут стоить ему десятки миллионов вон, которые он никогда не заработает. 
 Когда он вошел в квартиру вся усталость дня разом навалилась на него и Юнги боролся с желанием упасть в коридоре. 
— Тяжелый день? — из темноты прозвучал тихий шёпот. 
— Твою мать, Хоуп, зачем так пугать? — вскрикнул Юнги, — Что ты тут делаешь? 
— Ты все выходные не отвечал на звонки. Завтра большой экзамен, я боялся, что ты проспишь, — немного виноватым, но обеспокоенным тоном сказал Хосок. 
Хоуп был хорошим другом и Юнги временами задавался вопросом, почему он все еще с ним носится, особенно учитывая его закрытость и нелюдимость. 
— Со мной все хорошо, просто дико устал и убил бы за порцию пульгоги и возможность переодеться в чистое. 
 — Когда-нибудь я свожу тебя в лучший ресторан Сеула и накормлю высококлассной говядиной, Мин, но сегодня довольствуйся жареной курицей из закусочной господина Хвана. Выглядишь дерьмово, будто с помойки вылез, — улыбнулся парень, протягивая ему пакет с едой. Коробка была холодной. 
— Спасибо, долго ждешь? 
— Часа два. Мог бы ждать меньше, если бы хоть иногда обращал внимание на свой хренов телефон, — беззлобно пошутил парень. 
— Можешь разогреть? Я хотел сходить в душ и смыть с себя этот день. 
— Звонил отец? 
— Звонил отец. 
— Ты работаешь точнее любых швейцарских часов. Как только вселенная напоминает тебе о существовании твоего предка - ты тут же сваливаешь из города. 
— Что он хотел? 
— Как всегда. 
— Понятно. Заключенным вообще разрешено иметь деньги? 
— Этот идиот заделался в должники какому-то местному авторитету, — лицо Юнги скривилось от отвращения. 
— Позволь мне тебе помочь? — парень положил руку ему на плечо и слегка сжал. 
— Чем же ты мне поможешь, Сок-ши? — Юнги обнял его в ответ. Вмиг вся моральная и физическая усталость сдавила ему грудь, — Давай просто поедим и ляжем спать? 
— Сырный снег или сладкий чили? 
— Без разницы, я буду то, что ты не хочешь. 
Хосок хитро улыбнулся и двинулся из коридора на кухню, греть еду. Юнги тяжело вздохнул. Он постарался выкинуть навязчивые мысли об отце из головы и заменить их чувством завершенности и удовлетворенности от проделанной сегодня работе. 
— Надо будет отвезти туда несколько пледов и одну из гитар, — пробормотал Юнги и поплелся в душ. 
Ванную комнату можно было считать единственным помещением, пригодным для человеческого обитания в его крошечной квартире. Размером она превосходила кухню, вопреки законам логики и правилам интерьерного дизайна. Стены были обложены аккуратной белой плиткой, размером с ладонь. Швы, меж плитки пожелтели еще годы назад и Юнги перекрасил их в черный, придав ванной комнате немного современный и опрятный вид. Когда Хосок назвал это уродством, Юнги ответил - "Нео-Ретро". После двадцатиминутного спора решили, что что-то посередине. 
Его одежда была покрыта толстым слоем пыли и разводами после чистящих средств. Джинсы еще можно было спасти, но футболка уже годилась только в тряпки.  
Вода с него стекала серая. Юнги удивленно посмотрел на свои руки: бледная кожа покрыта тонким слоем пыли. Капельки воды образовали затейливый узор, напоминавший змеиную кожу. Юнги с отвращением посмотрел на лужу воды, скопившуюся у своих ног на дне ванной и начал неистово намыливаться. 
— Ты скоро? Я, кажется, упаковку расплавил, — из кухни послышался голос Хосока. 
Ему пришлось трижды намылиться и дважды помыть голову, чтобы наконец-то почувствовать себя чистым. Чон уже ждал его в спальне с почти съедобного вида курицей. 
— Сейчас бы пива.
— Мысли читаешь, — усмехнулся Мин и направился к крошечному холодильнику, в котором как раз завалялось пару бутылок. 
Горка куриных косточек постепенно увеличивалась, пиво в бутылках уменьшалось. 
­— Черт, уже почти половина второго ночи, — простонал Юнги и Хосок резко схватился за свой телефон и уставился на экран. 
— Нам завтра конец. Ты хоть немного готовился? Вдруг в этом году позволят перевестись на полный грант?
— Ага, еще и со стипендией. Наверное, опять провалю музыкальную информатику.
— У вас и такие предметы есть? 
— Не всем же трясти конечностями и получать зачеты, — Мин пожал плечами и хитро посмотрел на друга. Он знал, что Хоупа всегда дико выбешивают такие комментарии. 
— Это гораздо сложнее, чем ты думаешь, — обиделся Хосок, — Я порой по двое суток из студии не вылезаю и, клянусь, военные генералы мягче и учтивее, чем учителя танцев. 
— Учитель Вон кажется достаточно приятным. 
— Он - дьявол во плоти, — Хосок сморщил нос и, убрав с колен расплавленный контейнер, лег на кровать. На улице стояла глубокая ночь и из окна дул приятный, прохладный ветер. Юнги поднялся с места и звук хруста позвоночника раздался по всей комнате.
— Думаю, и тебе стоит временами... — Хоуп со смехом начал конвульсивно дергать руками, — ...трясти конечностями. 
— Кстати об этом. Я слышал, что MKB Entertainment проводят прослушивания на следующей неделе, не хочешь попробовать? 
— Издеваешься? Я в эту дыру ни ногой. К тому же там этот ублюдок Пак, — брови Хосока сошлись на переносице. 
— Ты вроде говорил, что Чонгук тоже в MKB? 
— Да, я пытался его отговорить. С ним там отвратительно обращаются, чуть ли не морят голодом и держат в студии по пятнадцать часов. Но ему пообещали место в лайн-апе. Главным вокалистом. 
— Он так хорош? — Юнги вскинул бровь. Около полутора лет назад Чонгук познакомился с Хосоком и просил помочь ему с танцами. Позже, на одном из таких уроков, Чонгук прилип к Юнги с просьбой научить его читать рэп и играть на пианино. "На какую позицию ты вообще метишь? Главный акробат?" — спросил тогда Мин. "Я хочу быть хорош во всем" — в голосе и глазах Чонгука горел огонь. Юнги еще тогда подумал, что этот парень добьется того, чего хочет.  
— Ага. Помнишь, как быстро он все схватывал? И знаешь, что самое худшее? Скорее всего они с Чимином будут в одной группе, он у них главный танцор, — парень так сильно закатил глаза, что Юнги на секунду испугался, что они закатятся ему в череп. Хосок с Чимином считались лучшими учениками танцевального факультета, но так как исполняли разные стили, невозможно было определить лучшего. 
— Для меня ты - самый главный в мире танцор, — улыбнулся Мин, стукнув друга по плечу. Недовольное выражение сменилось на неловкую ухмылку. 
— Членам экзаменационного комитета это скажи. В прошлом году у них, видите ли, лирицизм и балет оказался в почете. 
— Зато в позапрошлом ты ему нос утёр, — Юнги пожал плечами. Легкое головокружение после выпитого алкоголя начало улетучиваться. 
— И ведущим вокалистом! — не унимался Хоуп, — Чонгук рассказывал мне об их предполагаемом концепте, и я вообще без понятия, как его слащавый, визгливый голос в него впишется. 
Лицо Юнги внезапно вытянулось, а глаза расширились до такой степени, что, казалось, удвоились в размере. 
— Погоди, что ты только что сказал? 
— Ты о чем? 
— Твою мать, — брови Юнги поползли вверх, рот широко открыт, в глазах ехидная усмешка, — Твою же мать...
— Да о чем ты, черт возьми, говоришь? — Хосок еще не совсем понимал происходящее, но его губы растянулись в сардонической улыбке, — Рассказывай, что такое? 
— Помнишь, на прошлый день рождения ты дарил мне камеру? — Мин подскочил с места словно ошпаренный и побежал в коридор. 
— Да, и тебе совершенно не понравилось. 
— Кажется я случайно записал кое-что интересное, — вытаскивая карту памяти из аппарата, произнес Юнги. Широкими шагами он дошел до компьютера и вставил флешку в слот. На экране появилось системное сообщение, предупреждающее о новом устройстве. 
— Ты что даже ни разу не откр... 
— Давай я позже раскаюсь? Посмотри на это, — Юнги открыл папку, датированную сегодняшним днем, нажал на последнее видео и протащил бегунок на экране практически до самого конца, — Я обычно включаю её, когда выезжаю на дорогу, на случай, если собьёт машина. 
— Ты используешь подаренную мной дорогущую экшн-камеру в качестве видеорегистратора? 
— Сок-ши, помолчи, пожалуйста десять секунд. Смотри, —  Юнги кликнул кнопку воспроизведения видео. 
— Ты был в саду Тхэхваган? Я пытался затащить тебя туда еще с начала года, — начал было парень, но наткнувшись на умоляющие глаза Юнги, в которых читалось ясное "заткнись", вдруг вспомнил, что десять секунд еще не прошло. 
— Я пока ничего не виж... Воу. ВОУ. Это? 
— Кажется, Чимин, — голос Мина был пропитан чистым шоком с ноткой предвкушения. 
— Тебе не кажется. Это точно он. Промотай, — Хосок пихнул Юнги локтем и уселся к нему на колени, — Хочу поймать хороший стоп-кадр. 
— Там дальше слышно его голос. Он узнал меня, но в тот момент я и не подозревал, кто он. Думал просто наткнулся на извращенцев в парке. 
Уже успевший сделать дюжину снимков экрана Хоуп, включил видео. Мин снова прислушался к практически змеиному "Ты?" - единственному, что произнес Чимин, прежде чем раствориться в темноте. 
— Мы можем выложить это в сеть, — Чон листал сохраненные кадры из видео. На экране Чимин стоял на коленях перед неизвестным парнем, взгляд направлен вверх, мышцы шеи напряжены, адамово яблоко четко выделяется на фоне лесной черноты, кожа слегка сияет от пота, а губы...
— Нет, не можем, — Юнги шумно сглотнул. 
— Ты издеваешься? Это золото! — заныл Хоуп и жалобно посмотрел на него. 
— Начнем с того, что уголовное, мать его, преступление. Это распространение материалов порнографического характера. К тому же, Сок-ши, это нелепо. Что он нам сделал? Соревнуется с тобой за внимание учителей? Его доставания идиотские меня не волнуют. Особенно теперь, когда я знаю, что это какая-то интернализированная чепуха. 
— Но он... 
— Это может уничтожить ему жизнь. Мы не знаем, какие у него друзья, какой у него отец. Черт возьми, вспомни моего, и что он сделал. 
Во взгляде Хосока отображались зачатки осознания.
— Ненавижу тебя, с каких это пор ты у нас столп морали? — буркнул он, — Чувствую себя человеком, наткнувшимся на золотой карьер, но неспособного вынести оттуда золото. 
— Почему же, Сок-ши? — глаза Мина нехорошо заблестели. 
— О чем ты? 
— Не то, чтобы я прямо совсем не расстроен из-за его выходок... 
Лицо Чона озарило понимание. 
— Шантаж?
— Шантаж.

========== Во всем виноват Пак ==========

***
Мама Юнги была красивой женщиной. Женщиной контрастов. Яркие и острые миндалевидные глаза удивительно сочетались с мягкими, пухлыми губами. Пронзительный взгляд с доброй улыбкой. Миниатюрная, со статной осанкой. Шелковые платья делали её хрупкой и женственной, блейзеры и брюки прямого кроя могли превратить её в героиню фильма Тарантино. 
Мальчик благоговейно наблюдал, как она выбирала помаду по утрам. У неё было всего два цвета: бордовый и нежно-розовый. Нанося более темный оттенок, она становилась яркой, уверенной в себе и придумывала лучшие игры. В розовой помаде она была мягкой, заботливой и готовила его любимые блюда. Он так и не разобрался, оттенок 
ли определял, какая она будет сегодня, либо уже был отображением её внутреннего мира в тот день. 
Юнги боготворил её. В целом мире, таком страшном и жестоком были только они. И его отец. В отце не было ничего волшебного. Ничего красивого. От него смердело грязью, потом и соджу. Он называл его маму шлюхой, а Юнги ублюдком. "Мой сын не мог вырасти такой тряпкой" - изрыгал он. Юнги втайне надеялся, что это правда. В дни его приступов мама брала его за руку, мягко смотрела на него и говорила "Пойдем гулять, милый? Папа немного устал". В такие дни мама не носила помаду. 

***

 Уже двадцать минут Юнги наблюдал за секундной стрелкой часов. Урок истории музыки. Присутствовали все факультеты. Уже двадцать минут он чувствовал, как его затылок прожигает чей-то взгляд. Не нужно разворачиваться, чтобы понять кто это. Хосок пихнул его локтем в бок: 
— Он в тебе дырку проделает. 
— Надеюсь ему скоро надоест. Но мне нравится мысль, что сейчас он мечется и пытается понять, узнал я его в тот вечер, или нет. 
— Ты звучишь как социопат. Мне нравится. Мы можем облегчить его страдания, если ты поделишься записью, и я мог сунуть её ему в лицо. 
— Как раз из-за этого я спрятал от тебя флешку, ты совершенно точно сделаешь что-то тупое, — хмыкнул Юнги. 
— Какой-то скучный у тебя шантаж.
— Я использую это в том случае, если он переступит черту. Сок-ши, я все еще не собираюсь портить жизнь другому человеку. Глупо раскрывать карты в начале партии. К тому же, дай мне насладиться этим прекрасным моментом его замешательства. 
 Хоуп пробурчал что-то невразумительное в ответ и устроил голову на сгибе локтя. Юнги решил последовать его примеру и прилечь, но получил очередной толчок в бок. 
— Слушай лекцию. 
Мин возобновил наблюдение за секундной стрелкой. Пятьдесят восемь, пятьдесят девять... Осталось ровно двадцать пять минут. 
Телефон в кармане завибрировал, уведомляя о новом сообщении. 
Неизвестный номер.

Коридор. Сейчас.

 Юнги подавил сильное желание повернуться и посмотреть назад. Он знал, от кого это. Юнги демонстративно заблокировал устройство и отложил телефон в сторону, экраном вниз. Зуд в районе затылка усилился. Он бы отдал многое, чтобы посмотреть на лицо Пака в этот момент. Лекция продолжила тянуться, но уже не так мучительно. Губы Юнги были растянуты в довольной усмешке. Телефон снова завибрировал. Парень закатил глаза. Какой настырный. 
— Профессор Юн, вы говорили, что покажете презентацию о после-вагнеровском периоде, — голос Чимина раздался на всю аудиторию. 
— Думаю, у нас нет на это времени, Пак, — покачал головой учитель. 
— Вы говорили, что это будет упоминаться в тесте. Наш следующий урок приходится на Кванбокчоль {?}[День освобождения, также День независимости Кореи — праздник, ежегодно отмечающийся в Северной и Южной Кореях 15 августа. В обеих странах этот праздник является государственным. В этот день в 1945 году капитулировавшая Япония освободила Корею от колониального правления. Был введён в 1949 году.], мы можем не успеть покрыть все темы, — Чимин звучал мягко, буквально медово и слегка певучи. 
— Думаю, если вы успеете принести один из проекторов из компьютерного кабинета, мы сможем посвятить этой теме пару минут. Уточните, чтобы это был тип, на котором воспроизводится звук. 
— Благодарю, профессор Юн. 
— Возьмите с собой кого-нибудь и зайдите в учительскую за моей флеш-картой, — кивнул мужчина. 
Чимин спустился на пару ступеней и встал около ряда, за которым сидел Юнги. "Пошли" одними губами произнес он, глаза пылали злобой. 
"Пошёл к чёрту" так же, беззвучно произнес Юнги, медленно, но эффектно подняв средний палец. 
— Я могу пойти с Мином? — снова, обращаясь ко всей аудитории спросил Чимин. 

Черт.

Хосок закатил глаза: "Попробуй узнать, чего он хочет". Челюсть Юнги напряглась, и он отрицательно мотнул головой. 

— Я слышал, что он готовится к экзамену по переводу на полную стипендию. Думаю, ему полезно будет узнать, где здесь что, перед тем, как он станет... настоящим студентом этого университета, — вопросительным, слегка наивным, но таким омерзительно фальшивым тоном произнес парень. 
"Он не посмел..." прошептал Хоуп. 
 Это был далеко не первый раз, как Пак пытался его унизить, но так низко он не падал. Профессор поджал губы. Было видно, что он не одобрял поведение ученика, но решил не ввязываться в студенческую драму. 
— Так мило с твоей стороны, Чимин-а, — Хосоку показалось, что от голоса Юнги сливки в его кофе скисли. Он прыснул со смеху. 
— Не забудь, козыри у тебя, — шепнул он другу на ухо, перед тем как тот ушёл. 
 Юнги никогда не поощрял насилие, но, Бог - свидетель, Пак сам напрашивается. 
— Чего тебе надо? — прорычал парень, когда они вышли из аудитории. От доброжелательного выражения лица и ангельского голоса Чимина не осталось и следа. 
— Мне? — Юнги был искренне удивлен и даже на секунду сбавил спесь, — Ты спятил? 
— Я знаю, это был ты. В саду Тхэхваган. На своем милом беленьком велосипеде. 
Губы Юнги тронула кривая усмешка. Он был прав. Чимина пожирало сомнение, знает ли Юнги его маленький секрет. 
— В саду Тхэхваган я бываю, да. Про милый беленький велосипед тоже верно, — кивнул Юнги, его распирало чувство власти. За, казалось бы, бесстрастными глазами блондина бушевал огонь. 
 Они были примерно одного роста, но Юнги был бледнее и худощавее, и казался чуть ли не полумертвым на фоне поджарого, поцелованного солнцем Чимина. 
— Чего ты добиваешься? Прошло больше недели. Ты ничего не делаешь. 
— И что именно ты хочешь, чтобы я сделал? 
— Ответь, это был ты? — на лбу блондина пролегли тяжелые морщины. 
— Не совсем понимаю, о чем ты, — Юнги смаковал момент. Казалось, что Чимин вот-вот взорвется. 
— Клянусь, Мин, если ты сейчас же не заговоришь, я переломаю твои руки и затолкаю их тебе в глотку, — Чимин толкнул Юнги к стене и схватил его за горло. Короткие, но сильные пальцы впились в его дыхательные пути, и брюнет ощутил мерзкое покалывание по всему телу. 
— Теперь, когда ты заговорил о заталкивании в глотку, — осипшим голосом прохрипел Юнги, его пальцы безрезультатно пытались отодрать пальцы Чимина со своего горла, — Ты, вроде как раз этим и занимался, стоя на коленях с членом во рту. 
От лица Чимина отлила кровь, хватка стала еще более удушающей. Покалывание усилилось и он понял, что дышать стало практически невозможно.
— Так ты видел. 
Блондин достаточно быстро пришёл в себя и, задержав руку на его горле еще на секунду, отпустил хватку. Юнги осел на пол и прокашлялся. Горло жутко саднило. Он хотел было встать и вышвырнуть блондина из, так удобно открытого окна, но у него не было сил даже пошевелить ногами. 
— Знаешь, я только сейчас заметил, что ты перестал называть меня педиком... А-а-а...  Было бы слегка лицемерно, не думаешь? — несмотря на свой довольно плачевный вид продолжал Юнги. 
— Заткни свой поганый рот, — прорычал Чимин. 
— Мог бы посоветовать то же самое, — уголок губ брюнета приподнялся в кривой, самодовольной усмешке. Он провел кончиком языка по внутренней стороне щеки. 
Глаз Чимина нервно дернулся. Он постарался глубоко вдохнуть и успокоиться. 
— Кому ты рассказал? Кроме своего дружка? 
— Слушай, ты не такой интересный, чтобы я ходил и с каждым встречным о тебе разговаривал. 
— Чону ты, по всей видимости, уже разболтал. 
По затылку Юнги пробежала легкая волна мурашек. Он вдруг забеспокоился, что этот ублюдок перекинется на Хоупа. Упираясь кулаками в колени, он не без труда поднялся с пола, отмечая про себя, что Чимин гораздо сильнее физически, чем может показаться на первый взгляд. 
— Если ты хоть пальцем его тронешь... — прошипел Юнги, но блондин его перебил: 
— Мне плевать на него. Что ты задумал? Неделя радио-тишины. Чего ты хочешь? Почему ты ничего не делаешь? Почему не шантажируешь? 
— Можешь не верить, но у меня есть проблемы поважнее, чем сплетни о твоей сомнительной сексуальной жизни. Хочешь знать, чего я хочу? Я хочу, чтобы ты отстал от меня. Не знаю, что у тебя за садистские развлечения, но я хочу, чтобы ты прекратил, — в голосе Юнги не осталось яда и сарказма. 
Он действительно хотел, чтобы его просто не трогали. Из-за издевок Чимина и видимой пассивности Юнги, другие студенты, и даже пара учителей позволяли себе опускать насмешливые ремарки по поводу его статуса, как ученика. Поступившие в университет искусств с помощью денег, а не таланта считались вторым сортом. Особенно, если они не были из богатых семей. Снобизм и привилегированность обычно проявлялись в пассивной форме в виде снисходительного отношения и невыносимого тщеславия, однако стоило появиться трещинке в этой плотине молчаливого согласия, как люди в открытую начали воротить от него нос и ставить его способности под вопрос. 
— Просто не приближайся ко мне, и я забуду, что я видел, — повторил он. 
— Тебе все равно никто не поверит. 
Внезапно из кабинета вышел ещё один молодой человек. Юнги достаточно часто видел его в компании Чимина. Загорелая кожа, густые, темные волосы аккуратно собраны в хвостик на затылке, пара прядей выбивается и крупными волнами обрамляет лицо до подбородка. Он был одет в белую футболку, заправленную в брюки темно-оливкового цвета. На плечи небрежно накинут кардиган, на ногах плетеные вьетнамки.  
Художник, закатив глаза, подумал Юнги. Только художники ходят с голыми пальцами на ногах.
— Вас профессор потерял, — произнес он на удивление низким, бархатистым голосом. На его лице отразилось удивление, когда он почувствовал накаленную атмосферу, царившую в коридоре. 
— Тэ, все хорошо, мы уже почти закончили, — мягким, чуть ли не ласковым голосом произнес Пак. У Юнги слегка отвисла челюсть. Он в первый раз слышал, как Чимин произнес что-то не мразотное. 
— Ты ему отсасывал? — Юнги не смог удержаться от насмешки. 
— Нет, не... Не твоё собачье дело, Мин. 
— Мы договорились? — Юнги приподнял бровь. 
Губы Чимина были плотно сжаты в кривой усмешке. 
— Пожмем руки, подпишем пакт о ненападении?
Юнги в очередной раз закатил глаза, и подошёл к двери аудитории. Перед тем, как зайти внутрь, его лицо вдруг сделалось серьезным. 
— Приму это за "да". И еще кое-что, Пак. Если хоть когда-нибудь тронешь Хоупа - я убью тебя.
***

Юнги разглядывал мирно спящего Хосока у себя на кровати. Веки опущены, ресницы слегка подрагивают. Под глазами пролегли тяжелые, сероватые круги. Во сне Хоуп казался таким маленьким. Колени прижаты к груди, руки обхватывают плечи. В одну из их первых совместных ночевок он рассказывал, что в детстве засыпал только в родительских объятьях. Он вырос, а привычка осталась. Он вспомнил свою маму. Что она тоже гладила его лицу, по волосам, пока Юнги не засыпал. Парень медленно поднял руку и положил себе на макушку. Прикрыл глаза. И медленно провел ладонью по волосам, представляя, что он снова ребенок. Его все еще любят. 
За окном были туманные и зябкие предрассветные сумерки. Юнги поплотнее укрыл друга. Сентябрь в Ульсане выдался прохладный. 
Слева от него послышался шум. На подоконник села птица. Юнги уставился в глаза-бусинки черного ворона. Птица наклонила голову, будто бы это Юнги вторгся на его территорию. Парень взял со стола сухарик, нащупал в кармане пачку сигарет с зажигалкой и привычным движением открыл окно. Вручил ворону сухарик, зубами вытащил одну сигарету и поджег кончик. Табак отсырел, огонь занимался с треском и крошечными искрами, придавая дыму горьковатый вкус. Ворон от сухарика тоже был не совсем в восторге и, как показалось Юнги, клевал его с пренебрежением. 
— Говорят, вы приносите несчастья. 
 Парень щелкнул пальцем по фильтру сигареты, стряхивая пепел за окно. Птица каркнула и улетела, забрав с собой сухарик. Юнги наблюдал за ее полетом до тех пор, пока она не превратилась в крошечную черную точку в небе и не исчезла вовсе. Хосок забормотал что-то во сне, губы плотно сжаты, брови нахмурены. Парень приподнял край пледа и лег рядом, положив руку на его грудь, контролируя его дыхание. 
— Тихо, Сок-ши, это просто плохой сон, — прошептал Юнги.
 Они лежали недвижно до тех пор, пока первые солнечные лучи не стали пробиваться сквозь занавески. Телефон, лежащий на тумбочке разразился сигналом будильника. Юнги был едва в полудреме и лениво отключил раздражающий звук. Хосок недовольно застонал под боком что-то невнятное. 
— Может, ты не поедешь сегодня? Ты всегда возвращаешься жутко расстроенным.
— Я соскучился по ней, — голос Юнги слегка дрогнул. 
— Тогда хочешь я поеду с тобой? — полусонным голосом предложил Хосок. 
— До Дэгу ехать часа полтора. Точно уверен? 
— Там и досплю, — Чон улыбнулся своей самой лучезарной улыбкой и на душе у Юнги стало чуточку легче. 
— Спи тут, Сок-ши, скоро буду. 

 Дома попадались на пути все реже и реже. Время от времени в окне проносились рощицы дикой вишни и магнолии. Несмотря на то, что эти деревья давно отцвели, Юнги все равно находил их прекрасными. В густой листве, едва тронутой осенней желтизной была трагичная красота. Им суждено опасть на землю и вскоре сгнить, обратившись в труху. Самих деревьев ждет та же участь - быть испоганенными лишайником, сгинуть в лесном пожаре, попасться на путь стае саранчи или погибнуть в борьбе за ресурсы с деревьями больше и выше. 
Наблюдая за лесом, в его голове зазвучала мелодия и одна за другой ноты стали складываться в прекрасную музыку. Будто природа делилась своей песней о смерти.  Парень достал из рюкзака блокнот и нацарапал кривенький нотный стан, записывая музыку. Он пока не знает, как её назовет, не знает даже на каком инструменте запечатлеть мелодию, услышанную им. Все казалось слишком грубым, земным и примитивным. 
 Юнги посмотрел на листок бумаги и испустил короткий смешок. Он так давно не писал подобного. В последнее время у него прибавилось покупателей на Аудиодрафте {?}[Онлайн-маркет платформа для продажи битов и сэмплов], ему приходилось проводить за грувбоксом все выходные, как станок клепая однотипные биты для местных малокалиберных продюсеров, рекламщиков и режиссеров-дилетантов. Он делал музыку по формуле, которую знал каждый новичок, он использовал заезженные приемы, а иногда даже позволял себе чрезмерно вдохновляться чужими работами. 
Хосок рассказывал ему о схожих страхах, которые терзали его. "Ты можешь написать музыку, повествующую о жизни и смерти, ты можешь сочинить текст о том, что волнует тебя и можешь взволновать других. Чонгук может раскрыть душу в песне. Черт, даже Пак может изобразить мелодраматичность в своих танцах... На прошлом ежегодном оценивании он был на сцене и я четко видел историю лебедя со сломанным крылом, который пытался взлететь. А когда он наконец взмыл - крыло предало его и он рухнул на землю. Юнги, клянусь, у меня комок в горле встал, когда он лежал на голой сцене, в свете единственного софита и под последние ноты произведения свернулся в клубок, не двинув лишь "изломанным крылом". Я злился, что он занял первое место. Но Пак заслужил его в тот день. А я... Все, на что я могу рассчитывать это "Вау, у этого парня четкие изоляции и хорошие линии тела". Все, что я могу делать это и дальше оттачивать то, что уже умею и продолжать танцевать, не вкладывая в это никакого смысла, только зрелищность. Я не знаю, что дальше делать со своей жизнью, максимум, что мне светит - это стать хореографом в дерьмовом агентстве вроде MKB. Мы через столько прошли, чтобы делать то, что мы делаем, чтобы попасть на этот путь и теперь оказывается, что это чертово Наньанское шоссе." {?}[Транспортная развязка на юго-западе Китая с пятью уровнями, двадцатью пандусами и десятками возможных путей проезда]
Он часто прокручивал слова друга в своей голове, свои слова, сказанные в ответ, о которых он пожалел в ту же секунду, как они слетели с его губ. Он не должен был их произносить. 
"Наверное, здорово, когда единственная твоя забота это то, что в твоем паппинге{?}[стиль танца, основанный на сокращении мышц, создающий эффект резкого вздрагивания в теле танцора — пап или хит. Один из основных стилей Хосока] недостаточно лирицизма. Ты действительно утверждаешь, что нам с тобой одинаково тяжело? Твоя семья расстилала перед тобой дорожки, готовые в любой момент выпотрошить кошельки, моя семья раскидывала передо мной грабли". 
Он все еще отчетливо помнил выражение лица Хоупа. Брови удивленно приподняты, губы плотно сжаты, в глазах печаль. И его слова: "Я - тоже твоя семья, Юнги". 
Из омута памяти его выдернул резкий крик водителя:
 "Чертовы птицы!" 
Юнги постарался отогнать неприятные воспоминания и поднял взгляд к ветровому стеклу. Прямо посреди дороги сидела стая воронов, клюющая и сдирающая куски гнилой плоти с каркаса сбитой насмерть собаки.

Вестники несчастий

Воронов удалось разогнать довольно быстро, но Юнги еще долго смотрел на ужасающую картину в зеркало заднего вида. Он снова подумал о матери. О том, как отец продолжает терзать их семью, когда уже и клевать там ничего не осталось. Она терпела долгие годы, терпела ради него. Не могла сбежать и оставить, не могла забрать. Отец надломил её, унизил и уничтожил. Она не верила, что может сбежать. Она перестала наносить помаду перед выходом из дома. 
 Автобус приближался к черте города. У Юнги защемило сердце, когда он увидел знакомую линию горизонта, серые дома, реку Кымхо и улицы, на которых они с Хоупом ошивались после школы. Увидел госпиталь, в котором лежала его мама уже почти два года. Он тяжело вздохнул и попросил водителя остановиться. 
Юнги никогда не любил больницы. В них всегда боролись за главенствование стерильные запахи спирта, хлора и омерзительно сладковатый запах гниющей плоти и испражнений. Проходящая мимо медсестра поклонилась, когда заметила его в коридоре: 
— Доброе утро, господин Мин! — её лицо выглядело обеспокоенным. 
— Здравствуйте, госпожа Сун. Я хотел поговорить с доктором Квон, он сейчас свободен? 
— Да, вам лучше поговорить с ней... Позвольте мне вас проводить. 
— Минсо, что происходит? — Юнги совсем не нравилось выражение её лица. Девушка застыла, телефон в её кармане ожил, оповещая о входящем звонке. "Да?" сухим голосом произнесла она. Невидимый собеседник задал вопрос, и девушка произнесла: "Подошёл Мин Юнги, госпожа", а затем короткое "Хорошо". 
 Она взяла его за руку и повела к лифту, в коридор, который вел к палате его матери. Его ноги будто стали ватными, а органы свалялись в тугую кучу. Сердце Юнги рухнуло, когда они приблизились к двери. 
— Г-где табличка с-с её им-енем? — трясущимся, ослабевшим голосом спросил он. 
— Господин Мин, прошу, подождите в палате. Доктор Квон уже идёт сюда, — прощебетала девушка и убежала в сторону лестницы.
 Юнги стоял перед этой дверью уже, наверное, в сотый раз, но еще ни разу ему не было так тяжело. Этого еще никто не говорил, но он знал, что его ждет пустая палата. Он знал, что это когда-нибудь произойдет, но не знал, что это будет сегодня. Не хотел, чтобы это было сегодня. Он не успел попрощаться... Горло сдавило с немыслимой силой, его душили слезы. Он снова оказался маленьким мальчиком, совершенно одним. 
 Он почувствовал, что кто-то положил ладонь ему на плечо.
— Кто вы? — прошипел парень, стряхивая с себя руку незнакомца. Перед ним стоял высокий молодой мужчина, одетый в халат врача. 
— Вы были её сыном? 
Были... 
— Она..?  
— Мне очень жаль.
 Врач толкнул дверь, к которой Юнги так и не решился прикоснуться и мягко пригласил его в палату. Крошечное помещение, пустая кровать, окруженная медицинской аппаратурой. Пластиковая табуретка, пыльные занавески, унылый, серый пол. Все так же, как и всегда. Почти все. Кроме неё. 
 Юнги едва подавил всхлип. По щекам потекли горячие слезы. Его сердце будто вырвали из груди, а душу растерзали дикие звери. 
— Кто вы? — Юнги повторил свой вопрос, его голос предательски дрожал. Он чувствовал, что может разрыдаться в любой момент. 
— Я был медбратом, когда она только поступила в больницу и лежала в отделении интенсивной терапии. Я ухаживал за ней в ночные смены. 
— Спасибо. 
— Не благодарите, это моя работа, — скромно ответил врач. Темно-коричневые, чуть ли не черные глаза Юнги встретились с янтарными, практически желтыми глазами врача.
— Зачем вы тут? 
— Я услышал, что пришёл сын госпожи Джию и поспешил сюда.
— Мне не нужны ваши соболезнования, — отрезал Юнги. Сердце в груди защемило еще сильнее. 
— Господин Мин, в первые пару месяцев её пребывания здесь, когда она была в сознании я был на ночном дежурстве и услышал звонок вызова медицинского персонала. Это была ваша мама, — янтарные глаза наполнились печалью. Юнги жадно вслушивался в каждое слово врача. Ему... не хватило её. Но в воспоминании этого мужчины она была еще жива, и он собирался поделиться чем-то новым о его маме. Он чувствовал, будто отвоевывает память о ней у смерти. 
— Она была слаба и чувствовала, что должна была поделиться чем-то важным, поэтому попросила чтобы я сделал кое-что для неё, — мужчина запустил руку в карман халата и выудил из него серебристую цепочку с висящим на ней камнем, напоминающим изумруд, но гораздо легче и светлее, крепление было окаймлено двумя обсидиановыми бусинками.
— Что это? 
— Ваша мама попросила сохранить эту подвеску для неё до момента, когда она самостоятельно сможет её вам подарить, либо отдать её вам, если она уже никогда не сможет. Госпожа Джию сказала, что она принадлежала вашей бабушке. 
 Юнги дрожащими пальцами подцепил украшение. Его глаза заблестели от слез.
— Мама никогда не рассказывала мне о ней...
— Она рассказывала, что хотела вручить этот подарок на день вашей свадьбы. 
В горле Юнги встал очередной ком. Она все же хотела, чтобы он женился... 
— Благодарю, доктор... Извиняюсь, я не спросил вашего имени? 
— Доктор Ким. 
— Спасибо, доктор Ким, — Юнги сжал подвеску в руке, на щеках снова почувствовалась влага. 
— Она очень любила вас, и очень любила эту вещь и боялась её потерять. Храните её, Юнги, и берегите себя. Еще раз, мои соболезнования, — произнес мужчина и вышел из палаты, оставив Юнги совсем одного. 

Вскоре пришла доктор Квон. Она говорила, говорила и говорила, но Юнги ничего не слышал, ничего не понимал. Не слышал, когда она умерла и почему. Только тогда на него наконец обрушилось все осознание того, что произошло. Боль обрушилась второй лавиной. Все, о чем он мог думать это то, что мама шла на поправку. У неё стабильно повышалась мозговая активность, её мышцы даже порой сокращались. А потом... А потом её не стало. 
Шатаясь, Юнги поднялся на ноги. Здесь даже не пахло ею. Этот мерзкий запах больницы все перекрыл. 
— Нам надо обсудить похороны... Ваша мама все еще в морге, вам нужно начинать планировать церемонию. 
— Остались её вещи? В которых она приехала сюда? 
— Нет, у неё ничего при себе не было. Всю её одежду мы отдали вам, когда переводили её из реанимационного отделения в интенсивную терапию. И еще, Мин, вам надо будет сходить к нотариусу для регистрирования счета. На него будут перенаправлены деньги, пожертвованные в фонд помощи вашей маме. Там осталась приличная сумма, должна покрыть расходы на похороны. 
— Хорошо, — прошептал Юнги. В нем бурлила злость на всех и вся. Почему люди продолжают ходить так, как ни в чем не бывало. Почему они не скорбят с ним, почему говорят о каких-то банковских делах, когда холодное тело его матери лежит в железной коробке пятью этажами ниже. 
— По поводу вашего отца, Мин. Вы хотите, чтобы мы сообщили ему? Или вы позвоните сами? 
Соломинка, на которой держалось все его здравомыслие, переломилась. 
— Что вы только что сказали? 
— Я понимаю, Мин, ситуация не из самых приятных, но они все еще считались мужем и женой и мы обязаны сообщить близким. 
Ладони Юнги сжались в кулаки, вены бешено запульсировали на висках, эхом отдаваясь в его голове. 
— Мой отец убил мою мать. Она умирала два года, но это он её убил. Он до сих пор звонит мне и угрожает послать своих друзей на свободе найти меня, изнасиловать и убить. Он разрушил мою жизнь и отнял её. И вы называете это "неприятной ситуацией"?! 
 Шум начал привлекать внимание работников больницы, но ему было плевать.
— Мин Юнги, я понимаю вашу скорбь, однако считаю ваш тон неуместным.
— Вы не смогли спасти мою мать, — прорычал Юнги, сделав шаг в сторону врача, но внезапно наткнулся на знакомые золотые глаза. Доктор Ким пристально смотрел на него и, не отрывая взгляда, медленно покачал головой. "Не надо" - Юнги прочёл по его губам. 
Юнги перевел взгляд на доктора Квон, спустя несколько секунд, женщина опустилась на колени, приложив лоб к холодному кафелю пола. Некоторые люди из небольшой толпы, успевшей собраться вокруг них последовали её примеру. 
— Приносим свои глубочайшие извинения, господин Мин, — произнесла врач.
— Нам очень жаль, что госпожа Мин покинула этот мир, — вторили медсёстры. 
Юнги стало не по себе. Поклонившись и пробормотав что-то невнятное, он выбежал из больницы и набрал номер Хосока. 
 Спустя несколько минут друг наконец-то ответил. 
— Юнги, что случилось? Все хорошо? 
— Забери меня отсюда, пожалуйста.

========== Во всём виноват Мин ==========

Уже двадцать минут Юнги притворялся, что спит. Ладони сжаты в кулачки, глаза зажмурены, нос сморщен от усердия. Они проводили этот ритуал каждый год, Юнги вставал пораньше, чтобы сорвать свежих цветов и сбегать в булочную по соседству за её любимыми пирожными, возвращался, осторожно будил маму так, чтобы не услышал отец и они вдвоем праздновали восьмое марта. На следующий день его мама готовила миёккук и дарила ему новую книгу. 
 В этом году, на его десятое день рождения он проснулся раньше обычного, его мама еще спала. Вчера они до позднего вечера гуляли на пляже, собирая мидии, смеясь и бегая босиком по песку. Его так и подмывало заглянуть в её сумку, чтобы посмотреть, какую книгу она выбрала для него в этот раз, но он решил не портить себе сюрприз и забрался обратно в кровать. Он уже почти снова заснул, когда услышал мамины шаги, направляющиеся во сторону кухни. Звук воды, шумно бьющей из крана, как она открыла, а затем закрыла холодильник. Юнги прерывисто вдохнул в нетерпении, еще сильнее зажмурив глаза, еще крепче сжав кулачки. Интересно, она накрасит сегодня губы? Если да, то в какой цвет? Вчера она носила бордовую помаду.
 Из кухни начал доноситься запах мидий и водорослей. Глухой стук деревянного половника о керамическую супницу. Шаги переместились с кухни в родительскую спальню - мама пошла за подарком. Через минуту он увидел, как ручка двери его комнаты опускается и быстро закрыл глаза. 
— Давно не спишь? — рассмеялась она. Юнги упрямо продолжал делать вид, что спит. 
— Я видела, как ты зажмурился, лисёнок, — мама подошла к кровати, поставила тарелку с супом на тумбочку и начала щекотать его бока. 
— Ты всегда целуешь меня, когда будишь, — продолжая жмуриться, ответил мальчик. Она улыбнулась и коснулась губами его лба, звонко чмокнув. Юнги тут же распахнул глаза. 
— Доброе утро, — пробормотал он, фальшиво зевая и потягиваясь, за что получил новую порцию щекотки. На маме была бордовая помада. Она еще раз улыбнулась и тихо запела "С днём рождения". Юнги терпеливо ждал, пока она закончит куплет, чтобы обнять её и начать есть миёккук, ведь как только он покончит с супом, мама достанет его подарок. Такова была их традиция. 
— Ты должен съесть все до последней капли, чтобы бы мог расти большим и здоровым целый год. 
— Бабушка тоже готовила тебе миёккук, когда ты была маленькая? 
— Конечно, даже тогда, когда я уже выросла. 
— Я тоже приготовлю тебе его в следующем году. И на послеследующий, и на после-после-следующий, и на по... 
— Все, все, я поняла, — рассмеялась она, еще раз обняв сына, — Ты доел? 
— Все до последней капли, — уверенно ответил Юнги.
— Тогда настало время подарка, — хитро улыбнулась мама и вышла из комнаты, прихватив пустую тарелку. Юнги казалось, что он уже вибрирует от нетерпения. Спустя пару секунд, она высунула голову из-за дверного проема, пряча что-то за спиной. Она вновь начала напевать поздравительную песенку и протянула ему огромный фиолетовый сверток, обернутый белой лентой. Глаза Юнги загорелись интересом, но выглядели слегка озадаченными. 
— Нет, это не гигантская книга, — её улыбка стала еще шире, — Открывай. 
 Мальчик нетерпеливо распутал бант и развернул оберточную бумагу. На коробке крупным черным шрифтом было написано "Yamaho" и изображено незнакомое ему устройство с черно-белыми клавишами и дюжиной разных кнопочек. 
— Что это, мам? 
— Это маленькое пианино. 

***

 В автобусе было невыносимо душно. Юнги становилось нечем дышать, сердце то подозрительно успокаивалось, то заходилось в бешеном галопе. 
— Я... не могу... вдохнуть, — просипел он, схватившись за куртку Хосока. Чон вскочил и направился в сторону водителя. 
— Там человеку плохо. 
— До города недолго, пусть потерпит, — огрызнулся мужчина, даже не оборачиваясь. В глазах парня вспыхнула ледяная ярость. Он снова наклонился к водителю и уже тише, чуть ли не шепотом произнес: 
— Если сейчас же не остановишься, дальше руль будешь крутить культями. 
 Что-то в голосе молодого человека заставило спину мужчины напрячься, он так сильно сжал рулевое колесо, что костяшки его пальцев побелели. Но автобус он остановил. 
— Благодарю. 
 Хосок двинулся обратно к Юнги, сопровождаемый недовольными взглядами остальных пассажиров. Мин был словно тряпичная кукла, он даже не поднял взгляда, когда друг потянул его за локоть и вывел из транспорта. Они остались на пыльной проселочной дороге в нескольких километрах от города. 
 Юнги не рассказал Хосоку, что случилось. Он не смог произнести ни слова, но этого не требовалось. Чон сразу понял, что произошло по голосу Юнги, когда он позвонил. В его голове звенел целый рой мыслей. "Что делать? Что говорить? Стоит ли вообще что-то говорить?". 
— Я не хочу домой, — наконец произнес Юнги. Нос покраснел, глаза припухли, но он не плакал и его голос звучал твердо. 
— Мы не поедем домой, — кивнул Хосок и крепче сжал его руку. 
— Я... я не знаю, куда я... куда мне... — его уверенность дрогнула, обнажив зарождающееся осознание происходящего. 
— Юнги, посмотри на меня, — Хосок мягко коснулся ладонями щек друга, но его взгляд продолжал блуждать, то рассеиваясь, то концентрируясь на случайной мелочи. 
— Пять дней, — на щеке парня заблестела мокрая дорожка, он будто не слышал голоса друга, — Черт... Черт! Я даже, блядь, не помню, что я делал пять дней назад, она умирала в одиночестве, а я даже не знаю, чем я был занят.
 В голове Хосока роились сотни мыслей. Ни одной полезной. Пусто. Он не знал, что сказать, он не понимал, как утешить. Он всегда считал Юнги непробиваемым человеком, он редко смеялся над его шутками, его было невозможно вывести из себя. Жизнь, со всеми её бурными переживаниями и эмоциями, будто проплывала мимо Юнги, едва касаясь его своими витиеватыми нитями.
 Перед Хосоком, со слезами на глазах стоял незнакомый маленький мальчик. Недолюбленный, недоласканный, потерянный, одинокий ребенок, который только что узнал, что лишился последнего оплота в этом мире. Его руки заламывались в районе груди, пальцы скрючились, хватаясь за одежду, оттягивая ткань. Из груди доносились булькающие звуки — проглоченные слезы. Его голова тяжело поникла, руки безжизненно упали вдоль туловища. 
— Обними меня, пожалуйста, — прошептал он. 
 Хосок осторожно взял Юнги за руку, медленно переплетая их пальцы и поцеловал тыльную сторону его ладони, затем все также нежно положил голову друга на свое плечо. Он почувствовал, как руки Юнги легли к нему на спину и сжали уже его толстовку. 
— Она любила тебя больше всего на свете. 
 В уголках глаз Юнги скопились горячие, соленые слезы. Капельки скатились с его переносицы, затем по изгибу щеки, коснулись шеи, затем ключиц Хосока и скрылись за складками его одежды. Их соединяла влажная дорожка блестящего света, Юнги впервые в жизни искренне делился с кем-то своими чувствами. 
— Это я виноват. Я подвел её. Я обещал, что она выздоровеет, что она будет на моём выпускном. Я обещал ей, что она услышит мою музыку по радио. 
— Юнги, она любила тебя потому что ты — это ты. Неважно выпускник ты или нет. Она гордилась твоим талантом вне зависимости был ты на радио или нет. Эта трагедия — не твоя вина, — тихо шептал Чон, раскачиваясь из стороны в сторону, будто укачивая ребенка. Внезапно тело Юнги напряглось. Мокрые дорожки на щеках высохли. 
— Ты прав, — пугающе спокойно произнес он, — Виноват этот ублюдок.
Хосок рассеянно отступил, когда Юнги выпрямился и положил ладони ему на плечи, обратив на него слегка безумный взгляд.
— Юнги-а, поехали домой? Я вызову такси, — Хосок положил ладонь на руку друга на своем плече. 
— Я не могу поехать домой, — криво улыбнулся он, — Мне надо ехать обратно в больницу и заполнять сраное заявление о том, что я не имею претензий к больнице, что они провели вскрытие моей матери без моего разрешение. А потом... А потом, Хоби-а, мне надо подписать бумагу, что уведомлен о смерти моей матери. Мне надо будет ехать в муниципальное управление, где я отдам заключение врача, а мне дадут бумажку, хренову бумажку о том, что моя мать действительно мертва. А потом они отправят меня в банк, чтобы мне могли поступить деньги на ее похороны. Деньги, которые собирались на её лечение теперь нужны для того, чтобы я купил сраный деревянный ящик и закопал его в землю. Мне посоветовали нанять агента! Агента по похоронам! — Юнги потряхивало от злости. Хосок с болью в глазах смотрел на друга. 
— Я поеду с тобой, Юнги, я помогу тебе со всеми документами, я возьму машину отца и мы... 
— Я не поеду сегодня в больницу, — челюсть парня напряглась, а нос сморщился в отвращении, — Ты прав Сок-ши, не я виноват в смерти мамы, но клянусь, в смерти отца - буду. 


***


— Юнги, подожди! Постой! Пожалуйста, не наделай глупостей, — кричал Хосок вслед другу, идущему по коридору в комнату посещений. Сердце бешено колотилось в груди парня, он ненавидел себя за это. За слабость. Перед тем, как зайти он попросил охрану немного подождать. Глубокий вдох, долгий выдох. Его рука скользнула в карман брюк, пальцы коснулись холодного металла цепочки, сомкнулись на потеплевшем камне. Когда кулон лег ему промеж ключиц, Юнги почувствовал небольшой прилив сил. 
 Он двинулся вперед, толкнув тяжелую дверь плечом. Его глаза сразу же наткнулись на глаза отца. Надменные. Насмешливые. 
 Шея Юнги покрылась холодной испариной, желудок будто вывернулся наизнанку, ноги предательски задрожали. Он постарался сосредоточить внимание на тяжести камня у себя на груди, представить мамино лицо в яркой помаде. Она ничего не боялась. И он не боится. 
 Уверенность разбилась вдребезги, стоило ему услышать голос, терроризировавший его всю жизнь. Три года, что он не видел отца притупили его образ в воспоминаниях Юнги. Линии потеряли четкость, черты размылись. Думая об отце он вспоминал лишь смазанное серое лицо, водруженное на неясный силуэт, с проблесками болезненно четких картинок. Его сжатый кулак с волосатыми фалангами пальцев, его омерзительный рот, брызжущий ругательствами в сторону его мамы. Его запах. Пот, соджу и опилки. Сигареты мальборо. Желтая слюна на желтых зубах. Его отвратительные стопы, от которых он не мог оторвать взгляда, когда отец пинал его, или маму, лежащих на полу. 
 И он снова стоит перед ним. Туман рассеялся, картинка снова стала четкой. Юнги потребуются еще годы, чтобы снова забыть его.
— Соскучился, Юнги? — голос отца он не забывал ни на секунду. Никогда не забудет. 
 Отец сидел, прикованный наручниками к поручню в столе. Кандалы на его ногах крепились к перекладине, вкрученную в пол. В таком беспомощном, жалком состоянии отец все равно умудряется внушать страх. Он решает не поддаваться на провокацию. Сегодня он сильнее. 
— Тебе здесь нравится, пап? — он стер все эмоции, приглушил всю боль, что бушевала в его сердце. Он годами скрывал себя от мира. Чего стоят еще жалкие пять минут. 
— Кормят неплохо, компания прекрасная... Неужели мой любимый сын беспокоится за своего старика? 
— Значит, нравится, — подытожил Юнги. 
— С каких пор ты начал носить бабские цацки? — отец перевел тему, указывая пальцем на его грудь, насколько того позволяли наручники. 
— Подарок от мамы, — сухо ответил Юнги. Его голос дрогнул на последнем слове.
— Джию всегда носила только серебро, а сыночку купила дешевую стекляшку. Она всегда была такой скрягой. Как она, еще не померла? — небрежно поинтересовался мужчина. Бровь приподнята, рот искривлен в ухмылке. 
 Юнги чувствовал, что его сейчас вырвет. К горлу подступил удушающий ком. Слабость вернулась в ноги, кишечник болезненно сжался. В глазах защипало, он едва успел задушить предательский всхлип. Он не мог позволить отцу увидеть его эмоции. Юнги поднес руку к груди, сжал кулон в ладони и спрятал его под свитер. Ближе к сердцу. 

— Мама? Умерла пару дней назад, — безэмоционально произнес Юнги и тут же захотел воткнуть нож себе в ногу за подобный тон своего голоса. 
 Впервые за встречу на лице мужчины появились искренние эмоции. Он был удивлен. Удивление быстро сменилось усмешкой. 
— Мой жалкий сын не смог содержать собственную мать в больнице. Ваш лицемерный фонд загнулся? Или твое маленькое хобби приносит не так много денег, как ты ожидал? 
  Юнги снова стал подростком. Ему тринадцать и он впервые в жизни провалил учебный год. Он говорит об этом отцу и тот разбивает его синтезатор из дешевого пластика. Подарок мамы. Он говорит, что музыка никогда его не прокормит. Что он бесталанный. Никчемный. Что у него ничего и никогда не выйдет. Пророческие слова под аккомпанемент бьющегося корпуса и разлетающихся клавиш. 
 Юнги прогнал воспоминание. Затолкал поглубже в сердце. Он разберется с ним потом. 
— Ты говорил, что ей никто не поверит. Что люди скажут, что она сама виновата. Ты ошибся. Люди услышали ее историю и помогли. Я хотел перевезти её в Сеул, в больницу Ильсан Ча. 
 Брови мужчины нахмурились под тяжестью незамысловатых расчетов, которые ему пришлось произвести в голове, затем взлетели вверх. Произвел. 
— Отдай их мне. Ей они больше не пригодятся.
Юнги прыснул со смеху, опустив голову вниз. В его глазах снова предательски стали собираться слезы. 
 Она умерла, а он думает о деньгах. Её нет. Денег тоже. Того немногого, что осталось на счету едва хватит чтобы покрыть недорогую церемонию. 
— Я скорее сожгу эти деньги, чем отдам их тебе. 
— Не смей говорить со мной в таком тоне, мелкий ублюдок, — прорычал мужчина, — Я выйду через пятнадцать месяцев, найду и выпотрошу тебя.
 Охранник, стоящий у двери напряженно посмотрел на заключенного и многозначительно постучал указательным пальцем по дубинке. 
— Не выйдешь, — губы Юнги растянулись в усмешке. Единственная искренняя эмоция за весь разговор с отцом. 
 Лицо старшего Мина вытянулось, глаза налились кровью. Юнги услышал звон цепей под столом и испытал садистское удовольствие. 
— Ты почти отсидел свой срок за нанесение тяжких телестных повреждений. А теперь мама... — Юнги запнулся, вся его напускная спесь начала крошиться на глазах, но он взял себя в руки, — А теперь мама умерла. В следствии травм, нанесенных тобой. Тебя будут судить за убийство первой степени, обмудок. Ты здесь еще надолго. Приятного времяпрепровождения, увидимся в суде. 
 Юнги слегка потряхивало от возбуждения. Он не стал дожидаться реакции, развернулся, дал знак охране, что приём окончен. Вслед ему летели крики и оскорбления отца. Он их уже не слышал. Он ничего не слышал, кроме собственного сердца, бешено стучащего в ушах. Как только за ним закрылась тяжелая металлическая дверь, его колени наконец сдали и он рухнул на пол, зарыв лицо в ладони и разрыдался. 
Мамы больше нет...
 Охранник бесцеремонно потянул его за плечо, но подоспевший буквально из ниоткуда Хосок закрыл его собой и грубо бросил что-то о том, чтобы их оставили в покое на пару минут. 
— Юнги, тебе не стоило приезжать, — Хосок мягко положил прохладную ладонь на его горячую шею, вторая рука поглаживает предплечье. 
— Ему было плевать. Совершенно плевать. Он думал только о деньгах, он думал только... только о себе и деньгах. Он убил человека, он убил мою маму и все, что крутится в его маленьком, тупом мозге это деньги. 
 Хосок заметил нотки зарождающейся истерики в голосе друга и крепче сжал его плечи. Все тело Юнги пробивала крупная дрожь. Охранник вновь нетерпеливо напомнил, что они должны уходить. Хосок полоснул его ненавидящим взглядом. "Еще минуту" сквозь зубы процедил он. 
— Хён, пожалуйста, пошли, я отвезу тебя домой. Мы со всем справимся, только позволь увезти тебя отсюда. 
 Юнги поднял на него заплаканные глаза. Он хотел было что-то произнести, но внезапно все мышцы в его теле ослабли, будто бы превратившись в желе. Из горла донесся глухой стон, глаза закатились и Юнги обмяк, теряя сознание. 


***


Хосок помогал ему буквально во всём. Возил их по всем необходимым учреждениям, отпросил их обоих из университета и даже приносил ему еду. Юнги чувствовал, будто находится глубоко под водой, где течение толкает его из стороны в сторону. Холодно. 
  Хосок организовывал похороны, пока Юнги безучастно таскался за ним, впадая в паническую атаку при каждом упоминании смерти его матери и, в конце концов, Хосок стал оставлять его в машине, вынося документы на подпись ему на улицу. Юнги не смотрел, что подписывает. От слов "морг", "цветы", "вскрытие", "панихида" ему становилось плохо. Деньги с маминого благотворительного фонда едва покрыли все расходы, Хосоку пришлось одолжить у родителей, чтобы церемония получилась приличная. 
 Они решили кремировать тело. Перевозка, место на кладбище и захоронение обходились слишком дорого и Юнги ненавидел себя за это. 
Ничтожество... Не смог заработать на достойные похороны единственного любимого человека...
 Юнги не пошел на кремацию. Он ждал в машине, тупо уперев взгляд в панель управления. На улице было сыро и омерзительно. Ему казалось, что он не произнес ни слова за последние несколько дней и его рот неприятно слипся. Слева от него открылась и захлопнулась дверь. Его обдало холодным осенним воздухом. 
 На коленях у Хосока лежала небольшая каменная урна. Золотым тиснением выведено имя его матери. И дата. Дата смерти.
 Юнги снова начали душить слезы. 
 

***


— Ты уверен? 
— Да, я хочу пройтись.
— Может, я лучше довезу тебя? И останусь ночевать? Почти все мои вещи у тебя. 
— Я хочу побыть в одиночестве. 
Хосок тяжело вздохнул и нехотя ответил:
— Хорошо, я заеду за тобой завтра в десять. Ты можешь оставить... её дома. Там будет портрет. 
— Хорошо... Хоуп-ши... спасибо. За всё. Я обязательно тебя когда-нибудь отблагодарю, — Юнги прижал к себе урну, болезненно осознавая, какая она легкая. Что это все, что осталось от его матери. Он не знал, хочет ли отнести её в колумбарий. Каждое напоминание о произошедшем будто выбивает из него весь воздух, ложась на плечи тяжелым осознанием. 
— Звони в любое время, даже ночью, даже ранним утром. Я приеду. Увидимся завтра, Юнги. 
 Хосок бросил на него очередной обеспокоенный взгляд и медленно вывернул колеса в сторону дороги. Юнги провожал друга взглядом до тех пор, пока его автомобиль не растворился в дребезжащем потоке транспортных средств. 
 Сад Тхэхваган встретил его умиротворяющей тишиной и туманным мерцанием уличных фонарей. Юнги прижал сумку с урной к груди и ступил первый шаг на влажный гравий, хрустом отозвавшийся в разряженном ночном воздухе. Впервые за эти сумасшедшие дни он почувствовал, что может дышать. 
Юнги все еще переживал о том, сможет ли он спать в одиночестве. Хосок прогонял его ночные кошмары, будил, когда Юнги бился в конвульсиях посреди ночи и кричал. Снова убаюкивал его и крепко держал за руку, шепча, что все будет хорошо. 
Но Юнги стал замечать, как под глазами друга начали пролегать тяжелые темные круги. Как его лицо осунулось и стало приобретать сероватый оттенок. Юнги заметил, что  уже давно не видел улыбку Хоупа, что тот больше не дергается под музыку и понял, что отравляет его своим отчаяньем, своей грустью. Он не хотел быть столь эгоистичным. Хосок не сможет всю жизнь защищать Юнги от его демонов. Не сможет отдавать ему свое тепло без вреда для себя. И он не мог этого допустить. 
Телефон в кармане ожил. Новое уведомление. 
Наверное, Сок-ши.
На экране высветилось уведомление с Unlockd{?}[Стриминговый сервис. Аналог OnlyFans.] "Добрый ночи, ребята. Приношу свои глубочайшие извинения, по техническим причинам у меня не получится провести эфир сегодня :( Но не переживайте, у меня припасено много интересных идей для следующего, ждите с нетерпением!". Юнги стало дурно. Он вспомнил, чем он занимался шесть дней назад. 
Прогулка в одиночестве давалась ему гораздо тяжелее, чем он ожидал. Как только его блуждающие мысли вновь заводили его в темные дебри, сумка на его плече тяжелела в несколько раз, дыхание сбивалось, а глаза начинали щипать от подступающих слез. Он не мог представить, что когда-нибудь мысли о его матери перестанут вызывать подобную реакцию. Что это будет означать? 

Что он забыл? 
.
.
.
Что он никогда её не любил? 
.
.
.
.
.
Что он... живёт дальше, будто её и не было?..

Листья продолжали шелестеть, мелкие животные метались среди обломанных ветвей. Резкие порывы ветра пригибали стебли увядающих цветов к земле. Сердце в груди Юнги продолжало биться. А её сердце... Все, что от него осталось сейчас болтается у него на плече. Сумка снова стала непомерно тяжелой. Дышать снова стало непомерно тяжело. 

 Внезапно он услышал шаги позади себя. Перешептывающиеся мужские голоса. Вниз по спине спустились покалывающие мурашки, позвоночник напрягся в тугую струну. Он продолжил идти, прибавив шагу. 
— Куда же ты убегаешь, Мин Юнги? 
 При звуке своего имени, каждый мускул в теле парня напрягся. Страх затопил весь его разум. Он понял, что не смог бы произнести ни слова, даже если захотел бы. В ужасе он не мог ни убежать, ни развернуться. 
— Слышали о мамочке. Прими наши соболезновани, — насмешливо произнес уже другой голос. Еще один засмеялся. 
Трое. 
Их трое. 
— А мы пришли от папочки, — продолжил первый голос. Юнги наконец-то нашел в себе силы развернуться. В свете фонаря стояло трое мужчин в черных куртках, темных джинсах и одинаковых берцах. Лица тоже практически одинаковые. Тупые и битые. Не омраченные разумом глаза, мелкие шрамы на лицах. У двоих поломаны уши. 
 Юнги подумал, что умрёт. Хосоку снова придется ездить в больницу, в морг, в банк... 
— Твой отец должен денег нашему боссу. И он сказал, что мы можем вежливо попросить их у тебя. 
 Юнги выругался про себя. Отец даже из тюрьмы умудряется устроить ему проблемы. 
— Я не знаю, о чем вы говорите, — выплюнул Юнги и с вызовом посмотрел на незнакомцев. Судя по ощущениям, его кишки сворачивались в витиеватые морские узлы. 
— А мне кажется, что знаешь, — насмешливо задумчиво произнес тот, что в центре и мужчины двинулись к нему.
— Не ты ли, придурок, хвастался о жирном счете в банке? Наш человек слышал тебя в комнате для посещений. Твой отец также любезно дал свое разрешение, так сказать, взыскать его долг с тебя. 
— У меня нет денег. На счете было немного. Все ушло на похороны. 
— Я слышал совсем другую историю. Больница Ильсан Ча в Сеуле... Ингу, подскажи, сколько там придется выкладывать за одну палату в день? 
Второй мужчина принял такой же насмешливо-задумчивый вид. 
— Около двухста тысяч вон, если я не ошибаюсь, Шиун. 
— И, вроде бы, твой отец неплохо её отделал, и она не собиралась просыпаться в ближайшее время. Так сколько у тебя на самом деле, Мин? Миллионы?
— Десятки миллионов, — вместо него ответил третий мужчина. 
Юнги почувствовал, как крупные капли холодного пота стекают по его шее. У него ни гроша. Ему не поверят. 
— Я не занимал у вас денег. Вам должен этот кусок дерьма, а не я. Не приближайтесь, иначе я вызову полицию, — Юнги угрожающе вытащил телефон. В его голове пролетела мысль, что выглядит он, скорее всего жалким. 
 Мужчины расхохотались. 
— Маленький, тощий и бледный Мин Юнги нам угрожает, — смеялись они. Расстояние между ними стремительно сокращалось. 
— Мы знаем, что у тебя есть деньги, и если ты, ублюдок, не отдашь нам долг мы освежуем тебя и твоего дружка на сером акценте, ясно? 
 Мужчина в центре подошел совсем близко и одним стремительным ударом выбил из Юнги весь воздух, попав по солнечному сплетению. Юнги рухнул на землю и закашлялся, хватая ртом воздух. Краем глаза он заметил, как недалеко от него приземлилась сумка, из которой вырвалось бледное облачко пыли. 
 Ингу, тот, что справа с размаха впечатал тяжелый ботинок ему в живот. Из глаз Юнги брызнули слезы, он свернулся калачиком, закрывая голову руками. 
— Эй, не трогайте его! — из темноты внезапно возник незнакомец и с разворота заехал пяткой по виску одного из нападающих. Мужчина сразу рухнул, а парень принял боевую стойку. Юнги осмелился поднять голову и узнал в блондине Чимина. 
— Ты?! - одновременно выпалили оба. 
— Кто это, черт возьми, такой, Мин? — прорычал Шихун, — Хочешь, чтобы мы и его освежевали? Скажи своему дружку успокоиться!
— Во что ты, мать его, вляпался? — лицо Чимина вытянулось при слове "освежевать", — Ладно, потом расплатишься, — блондин расплылся в улыбке и кинулся на Шихуна. 


***


 Через пятнадцать минут они, оба избитые сидели на скамейке сада Тхэхваган. Шихун и двое других ушли, дав Юнги неделю, чтобы вернуть им двадцать миллионов вон. 
— Ну, и сколько я тебе должен, — с печальной иронией поинтересовался Юнги. 
— Ну, я вынес только одного, тебе шестидесяти шести процентная скидка. 
— Он потом встал и разбил мне лицо. 
— Хорошо, семьдесят процентов, — хохотнул Чимин, и схватился за живот, — У меня, кажется, ребро сломано. 
— Премного благодарен. 
— Все прошло классно. 
— Нет, не "классно".
 Спинка скамейки болезненно впивалась в его шею, но он дополз до нее с таким трудом, и каждое движение причиняло столько страданий, что Юнги решил смириться с неудобством. 
— И вообще, что ты тут делаешь? Опять пришел кому-то отсасывать? 
— А ты? Опять пришёл подсматривать? 
— Туше. 
 Разговаривать было больно. Вставать не хотелось. Кожа саднила, мышцы ныли от боли. Юнги поднял глаза к небу, усыпанному звездами. Ночь вступила в свои права. Прохладный, заряженный воздух застыл вокруг них. Недалеко, со стороны моря послышался гром. Чимин хохотнул, и под вспышку молнии произнес:
— Смотри-ка, наша драка разозлила саншинов.
— Мы в сотнях километрах от гор, — возразил Юнги, но все же поежился от жуткой мысли. 
— Саншины - это не только духи гор. Они так же хранители природы и покоя, — умиротворенно сказал Чимин. Юнги фыркнул: 
— Ты веришь эти сказки? 
— Если не проявлять уважение к духам, то они найдут способ самим тебя заставить... Чего от тебя хотели эти отморозки? — уже более серьезным тоном спросил Чимин. 
— Пятнадать миллионов вон. 
— Глист посередине сказал, что двадцать. 
— До того, как ты вмешался было пятнадцать. 
— Ладно, восемьдесят процентов.
— Какой ты щедрый. 
 Снова неловкое молчание. Юнги с большей охотой потерпел избиения подольше, чем оказаться в этой ситуации. 
— Зачем ты мне помог?.. Ладно, зачем ты попытался мне помочь? 
— Да уже поздно как-то было убегать. Хотя хотелось, когда увидел твою бледную, окровавленную морду.
 Юнги хотел засмеяться, но заранее подумал о состоянии внутренних органов. Прохладный ветер приятно ласкал лицо. Шелест листьев практически заглушал звон в ушах. Взгляд Юнги был сосредоточен на мошках, мельтешащих в тусклом свете фонаря. 
— Откуда будешь брать деньги? — поинтересовался Чимин. Юнги оторопел от его тона. Он был... нормальным. Не насмешливым, язвительным или ненавидящим. 
— Не твое дело. Я не хочу думать об этом сегодня. Позже разберусь, у меня есть дела поважнее. 
— Может, попросишь у родителей?  
Юнги напрягся. 
— Я же сказал, что не буду об этом сегодня думать. И вообще это не вариант. Отец в тюрьме, мама в сумке.
 Глаза Чимина округлились, когда до него дошло, что имеет в виду Юнги. 
Оу... ОУ...
— Мне жаль, я не знал. 
— Тебе не идет быть таким добреньким. Оставайся мразью, — пожал плечами Юнги. Его голос предательски задрожал, глаза затлила прозрачная пелена. Он лучше умрет, чем заплачет перед Паком. 
— Мне надо идти, — коротко пробормотал он, вскочив с места. Все тело отозвалось болью.
— Я отвезу тебя.
— Не надо. 
— Юнги, ты не...
— Заткнись, чего это ты вдруг резко заволновался обо мне? Больше года ты мне вздохнуть спокойно не давал в универе, а теперь вступаешься за меня в драку и хочешь отвезти домой? Может, мы еще заедем в магазин и ты обработаешь мои раны? В какие игры ты играешь, Пак? В прошлую нашу встречу ты чуть не перебил мне трахею. Или ты все еще беспокоишься, что я кому-то разболтаю твой секрет? Ни ты, ни твоя помощь, ни твои сраные секреты мне не нужны, — прошипел Юнги, с отвращением глядя на Чимина. Он вспомнил всю боль и унижения, который тот ему причинил. Вспоминал, про похожие чувства, которые раньше вызывал отец. И в конце концов, вспоминал маму. 
 Он чувствовал, что теряет контроль над собой и своими эмоциями. К горлу снова подступали рыдания. Сердце застучало в ушах, он только сейчас начал осознавать, что его только что избили. Его пинали по животу. Они угрожали его убить. Они угрожали убить Хосока. Он должен невозможную сумму денег опасным людям. У него на плече сумка с прахом мамы, которую он всего пару часов назад забрал с крематория и единственный, кто сейчас предлагает ему помощь это придурок из университета. 
 Юнги захлебнулся в приступе панического смеха. Он почувствовал привкус крови во рту, но не мог остановиться. 
— Слушай, Юнги, я не хотел, мне жаль, извини, — голос Чимина звучал испуганно. Юнги согнулся в очередном спазме. 
— Ты такой урод, Пак, — шатаясь, он выпрямился. Блондин заметил струйки слез, непрерывно текущие из сумасшедших глаз. Юнги подошел к нему неровной походкой и положил ладонь на плечо парня и впечатал кулак ему в челюсть. Чимин не стал уворачиваться. Костяшки на пальцах пронзила острая боль, когда мягкая плоть разбилась о зубы. 
— Успокоился? 
 Юнги перестал смеяться. Его лицо искривилось в гримасе боли. Из горла донеслись глухие рыдания. 
Как же я устал
— Пойдем, я отвезу тебя домой. 


***


В машине стояла мертвая тишина, разбавляемая редкими судорожными вдохами. Юнги ненавидел себя за каждый из них. Циферблат на панели управления показывал два часа ночи. 
— Где ты живешь? 
 Юнги сидел, крепко прижимая к груди сумку с урной. Из его головы никак не мог уйти образ облачка пыли, вырвавшегося из сумки, когда она упала. Не прошло и дня, а он уже потерял часть мамы. Она рассыпалась... и теперь люди будут наступать на неё своими грязными ногами, своими...
— Юнги, куда мне тебя везти? 
— Я не хочу домой, — растерянно пробормотал он. Ночью его сожрут кошмары. Они мучают его с того самого дня в больнице. 
— Хорошо, куда я могу тебя отвезти? Может, к твоему дружку? 
— Не делай вид, будто не знаешь его имени. 
— Хорошо, прости. Где дом Хосока? 
— Я не хочу его беспокоить, — Юнги помотал головой, — Оставь меня тут. 
 Юнги потянулся к ручке, но вдруг услышал звук щелчка - Чимин заблокировал двери. 
— Я не оставлю тебя тут. Просто назови адрес. Или мы просидим всю ночь в машине. Или я отвезу тебя к себе домой. 
— Нет уж, спасибо, — буркнул Юнги, — Хорошо, я знаю, куда ты можешь меня отвезти, но если ты хоть кому-нибудь расскажешь об этом месте, клянусь, через час весь университет узнает, чем ты занимаешься по ночам в парках. 
— Не только по ночам, там за цветочным садом есть замечательная беседка, где даже днем никто не...
— Заткнись, пожалуйста. Выезжай на тридцать первое шоссе.
— Ты же не просишь отвезти тебя в Гуанджоу? 
— Нет, это недалеко. Разворачивай машину. 


***

 За окном молниеносно мелькали уличные фонари. Юнги опустил окно и впустил в салон свежий морской бриз. Чимин поежился, на нем была футболка и легкая джинсовка. Они молчали уже почти полчаса, с того самого момента, как выехали из города. Юнги уже жалел о том, что начал всю эту затею. Лучше бы он поехал домой и просто перетерпел эту ночь. 
 Вдалеке показался маяк. Снаружи он казался таким высоким, таким крепким и стойким. А внутри пустота, развалины, сломанная лампа и мышиное дерьмо...
— Тут направо. 
Машина плавно свернула на мягкую почву. Гул трассы сменился на приятный хруст гравия. Соленый воздух ворвался в машину с очередным порывом ветра. 
— Ты хотел на пляж? 
Юнги отрицательно помотал головой и подбородком указал в сторону маяка. 
— Маяк Канджольгот? 
Юнги кивнул и был неимоверно благодарен, что Чимин больше ничего не спрашивал. Пройдя через небольшой подлесок, они вышли на каменистое побережье. 
 Глубокий вдох. От соли пощипывает в носу. Юнги не хочет, чтобы Чимин шёл за ним, но почему-то не прогоняет. В последний раз тут был совершенно другой Юнги. Менее мертвый. 
 Он запустил руку в карман и выудил оттуда связку ключей, выбрал нужный и вставил его в скважину навесного замка, успевшего покрыться оранжевыми крапинками коррозии. Прозвучал щелчок, металлическая дужка выскочила из запора. 
— Если хочешь, я могу подождать в машине? 
— Мне без разницы. 
 Дверь со скрипом отворилась и их обдало сырым, затхлым воздухом. Юнги удовлетворенно отметил про себя, что запахи гнили и пыли стали едва различимы. Он плотнее прижал сумку к груди и переступил через порог. 
 Чимин неловко мялся позади, но когда Юнги начал подниматься наверх, он неуверенно пошёл за ним. Подъем по лестнице оказался пыткой, каждая ступенька отдавалась острой болью в одном из отбитых органов. 
 На третьем этаже Юнги выбился из сил, к четвертому, ему казалось, что он сейчас умрёт.  Но он дополз. Гордость за маленькую победу отозвалась в груди приятным теплом. Юнги уверенно двинулся к шкафу у стены служебного помещения, вытащил урну из сумки, поставил её на самую чистую полку и сел на пол. Скрипнула половица. Чимин сел рядом. 
 Он неловко посмотрел на Юнги, его взгляд перетёк с лица парня на урну с прахом. 
— Какой она была? 
— Смелой. И доброй, — шепотом ответил Юнги, — Умной и щедрой. Она была единственной, кого я когда-либо по настоящему любил. 
 Юнги не хотелось изливать кому-то душу, тем более Паку. Но на душе так плохо, а в комнате так тихо и темно, что можно притвориться, что все это неправда. 
— Она готовила миёккук на мои дни рождения, и когда я болел. Это она подарила мне моё первое пианино. Она никогда и ничего не боялась, — продолжил он и впервые со дня её смерти, он испытал что-то кроме боли и отчаянья при мыслях о ней. Это было тепло и горечь. 
Так вот, как лечит время?.. У тебя просто высыхают глаза, потому что нет сил плакать, каменеет сердце, когда из него испаряется вся надежда?
— Я слышал твою музыку, — внезапно Чимин прервал тишину, — Это она тебя учила?
— Нет, она не умела играть, но она покупала мне книги и помогала разбираться с терминами, хвалила мои глупые, нескладные мелодии и звала соседей на домашние импровизированные концерты. 
— А мне нравятся твои мелодии. 
 Чимин нерешительно пожевал губу:
— Ты же знаешь комнаты для практики на цокольном этаже в восточном крыле? 
Юнги подозрительно кивнул. 
— Я часто там занимаюсь. Около года назад я танцевал в одной из студий. Обычно студенты играют и включают музыку потише, чтобы не мешать другим в соседних аудиториях. Но ты был новеньким и нещадно тарабанил по клавишам. Тогда я подумал, что играет один из профессоров. Первые пару минут меня это нервировало. Но потом я выключил свой плеер и вслушался в мелодию. Она была прекрасной... Такой легкой, но трагичной. Я танцевал под эту музыку, — лицо Чимина стало пунцовым, будто он говорил о чем-то неприличном, о чем-то сокровенном. 
— Потом музыка внезапно прекратилась. Я услышал, звук перебирания нот. Одни и те же аккорды, ты пробовал их в мажоре и миноре. Потом ты играл концовку снова и снова, перебирая разные варианты, то делая её более грандиозной, то наоборот, постепенно сводя к тишине. Мне захотелось увидеть, кто играет. Я вышел из студии, заглянул в музыкальный кабинет. Я ожидал увидеть там профессора, придумывающего аранжировку, или концертную версию произведения. Но там сидел ты. Мятая толстовка, бледное, уставшее лицо и то, что сильнее всего меня поразило — перед тобой была разбросана куча листков, с кривым, начерченным от руки нотным станом, и ты буквально на коленке исправлял, добавлял и записывал туда что-то.
 Юнги вспомнил этот день. Он писал произведение для своего первого экзамена. Он торопился и не успел толком распечатать или купить листы. Ему казалось, что получается одна ерунда. 
— И ты решил превратить мою жизнь в ад из-за кривого нотного стана? 
Чимин рассмеялся, прикрыв рот ладонью. Его глаза превратились в маленькие полумесяцы. 
— Нет, я впервые в жизни увидел... услышал настоящий талант своими собственными ушами. Я привык брать готовую музыку и танцевать, изображая чужие эмоции. Танцоры — узники настроения композиторов. Я почувствовал собственную ничтожность, обыкновенность. Я был напуган, что ты отнимешь у меня титул лучшего ученика академии. 
 Юнги совершенно не понимал, как реагировать и что ему отвечать. Чимин сидел в тусклом свете луны, на лице ни одной фальшивой, напускной эмоции. Он впервые в жизни казался Юнги человеком. 
— У нас сто шестьдесят три танцора на факультете. И всего одиннадцать композиторов. И ты лучше их всех. Я... Мне было так завистно... Карьера у танцоров недолгая, в то время я получал отказ за отказом от агенств и был в одной растянутой лодыжке от нищеты. А ты... Ну, ты меня понял. 
— Я думал, сегодня день моих грустных историй, — хмыкнул Юнги, уткнувшись лицом в колени, скрывая порозовевшие щеки. 
— Мне жаль, что я делал то, что делал. И жаль, что говорил то, что говорил. 
— Я не собираюсь забывать, каким ты был мудаком. И другом я твоим тоже становиться не собираюсь. Но... спасибо, что ты сейчас тут. 
Чимин закатил глаза и натяжно улыбнулся. 
— Я и не напрашивался. 
После этого в комнате снова повисла тишина. Уже менее неловкая. Юнги вновь осмелился посмотреть на урну. Осуждает ли его сейчас мама за то, что он улыбается? Нет, она была бы счастлива. Он медленно поднялся на ноги, все тело отозвалось звонкой болью, подошел к шкафу и мягко коснулся губами урны с прахом. 
"Прощай, мама" еле слышно прошептал он. 
Чимин отвернулся, чтобы не мешать Юнги своим присутствием. 
— Хочешь наверх? — внезапно предложил тот. Брови Чимина удивленно взлетели. 
— Там световая комната. Оттуда потрясающий вид. 
— Ты похож на ребенка, хвастающего новой игрушкой. 
— Так ты хочешь или нет? 
— Хочу. 
 Юнги первым схватился за тонкую металлическую перекладину и полез наверх. Спина отозвалась уже знакомой болью. Лестница протяжно заскрипела под весом двоих людей и Юнги поторопился скорее подняться. 
 В половину четвертого ночи, когда все огни на земле угасли, еще ярче загорелись огни на небе. Очередной порыв влажного, соленого ветра взъерошил ему волосы. В море была отчетливо видна лунная дорожка, покрытая рябью гоняемых ветром волн. Он услышал восхищенный вздох позади себя. 
— Это...
— Неверотяно, — закончил Юнги.
— Откуда у тебя ключи от этого места? — все тем же восторженным, но уже слегка дрожащим от холода голосом произнес Чимин. 
— Я... неважно. Маяк был заброшен. 
— Здесь потрясающе, — повторил он. 
— Кстати, Чимин, раз мы сегодня так разоткровенничались. Так кому ты отсасывал в саду? 
— Пошёл ты.

========== Во всем виноват Ким ==========

Комнату тускло освещала луна. Слабые лучи рябели на ресницах Юнги, он зажмурился сильнее и перевернулся на другой бок. Позвоночник взвыл от резкого движения после сна на жестком полу. Он чувствовал себя просто отвратительно. Спустя несколько секунд, когда туманный сон начал рассеиваться, Юнги сморщил нос. В комнате смердело. 
Юнги отказался ехать домой и решил дождаться утра в маяке и, кажется, не заметил как уснул. 
Откуда так несёт?
Он наконец смог разлепить глаза. 
Где я?
Юнги резко вскочил с пола и огляделся вокруг себя. Бледного света едва хватало, чтобы смутно различать очертания обстановки, но одно было точно. Это не Канджольгот. Рядом не было ни урны, ни Чимина. 
Окончательно проснувшись, Юнги закрыл нос рукой, прижав ткань как можно плотнее. Вонь была невыносима. Когда глаза наконец адаптировались под освещение, он смог разглядеть, что находится в крошечной комнате, не более нескольких квадратных метров. На стене слева от него располагалось небольшое зарешеченное окно, прямо под потолком. Напротив окна была тяжелая металлическая дверь. Сердце в очередной раз пропустило пару ударов. На двери не было ни ручки, ни замочной скважины, только узкий слот, через который едва пролезет рука. Комната напоминала тюремную камеру. В горле защипало от желчи. 
Как я сюда попал? Где мои вещи? Этот ублюдок притащил меня сюда.
В смешанном приступе бешенства и отчаяния он с силой ударил железную дверь. Раздался глухой звон, многократно усилившийся эхом в, казалось бы, бесконечном коридоре. Он услышал копошение сотен когтистых лапок. В стенах, в полу, прямо у его босых ступней. 
Им начала овладевать паника. Юнги еще раз ударил кулаком по металлической двери, на этот раз сильнее. Очередной звон, тысячу раз отразившийся от стен узкого коридора. Еще больше копошения. Ему померещилась эта щекотка? Крысиный хвост?
Вдалеке, за дверью он услышал слабое хихиканье. 

— Кто это был? Уроды, вы дали мне неделю! Я бы даже в банк не успел сходить, дегенераты! Выпустите! — Юнги прилип к двери и забарабанил по ней кулаком. Вслед за металлическим эхо последовал оглушительный скрежет мелких когтей о камень. Он наступил на что-то острое? Или одна тварь осмелилась и укусила его? 
Где, черт возьми, моя обувь?! 

— Где я? Кто это? Шиун, это ты, тупой олень? Что это за звуки? — его сердце колотилось о грудную клетку, желудок прилип к позвоночнику. Он чувствовал все больше грызунов у своих ног. Их мерзкую, пыльную шерсть. Их отвратительные хвосты. Их острые зубы. 

— Кто тут? Где я? — раздирая горло кричал Юнги. Одна из крыс начала ползти вверх по его правой ноге. Из-за двери вновь раздалось хихиканье.

— Я тебя не слышу, — прошептал смутно знакомый мужской голос. Он был едва различим в гудящем потоке копошащихся крыс. 
Юнги наклонился к слоту в двери, пальцами отодвинул засов и прокричал в образовавшуюся щель: 

— Где мы? Кто вы? Вас тоже похитили?

Мужчина снова захихикал. Он почувствовал прикосновение чьих-то холодных липких пальцев к своим и резко одернул руку и с колотящимся сердцем отполз от двери. Он чувствовал мягкие спинки крыс под ладонями, они впивались своими острыми зубами в тонкую кожу между фалангами. Дверца засова со скрипом открылась и он увидел блеск болезненно желтых глаз.

— Я всегда знал, что ты так и кончишь, Санвон. Ты был таким непослушным ребенком, — произнес старик. 
Какого? Это же...

—Дедушка?! Дедушка, это я, Юнги! Пожалуйста, по— 
Очередная пара резцов впилась в его плоть. Животное умудрилось заползти по его спине и укусить шею. Парень зашипел, брезгливо скинул с себя грызуна и поднялся на ноги, крысы вновь накинулись на его ступни. 

— Юнги... такой хороший мальчик, — взгляд старика уплыл куда-то вдаль, — Не понимаю, как у такого куска дерьма вырос такой хороший мальчик...

— Дедушка! Это Юнги! Прошу, дедушка, умоляю, помоги мне! Я не он!

Боль от укусов и ужас от всего происходящего заполонили его разум. Он снова сделал шаг в сторону двери. Ноги были липкие. Он посмотрел вниз. Света из окошка едва хватило, чтобы разглядеть кровь. И крыс. Их сотни. Юнги не видел ни сантиметра пола. Спины, лапы, хвосты... Крысы, крысы, крысы. Они вселяли в него ужас. Юнги чувствовал, что сейчас сорвется, пока нельзя. Он должен узнать, где он. В порядке ли Хосок. 

— Санвон, ты же знаешь, что ты заслуживаешь эту смерть, да? Да, Санвон? Кричи громче, сын, эти твари стекаются на страдания, — дедушка пристально уставился на Юнги. В его глазах плясали бесы и не было ни капли сочувствия. 

— Я не он! Я его сын, твой внук. Умоляю, открой дверь! Они везде, их слишком много! — Юнги заметил отголосок истерики в своем голосе и постарался сделать глубокий вдох и выдох. Ему нельзя паниковать. Старик спятил, и все тут. 

— Ты бросил меня, ты забыл обо мне, — голос дедушки превратился в неразборчивый, одержимый шепот. 

— Дедушка! Умоляю, это же я... 

Внезапно его, словно вспышка, пронзило воспоминание из детства. Ему восемь, мама поправляет его черный ханбок. "Ты тоже сангджу{?}[Первый сын/первый внук покойного, главный скорбящий на Корейских традиционных похоронах], Юнги. Иди встань около отца и поклонись". Юнги подошел к алтарю. Его отец смотрел на фотографию дедушки так, будто его сейчас вырвет. 
"Ты же будешь заботиться о своём папе до самой старости, да, сын? Ты же любишь своего папу?"
"Конечно люблю", солгал Юнги и поклонился алтарю. 

 Воспоминание было такое живое, такое детальное, будто бы произошло только что. Прошло шестнадцать лет. Дедушка был мертв уже шестнадцать лет. Он попятился от двери. Сердце застыло от ужаса, он не знал, чего боялся больше, остаться в комнате, или выйти из неё. Юнги прижался к стене и отчаянно посмотрел в окно. Из его груди вырвалось несколько сдавленных рыданий, дыхание стало судорожным. 
Что за дерьмо здесь происходит?!

— Ты умрешь, Санвон, — дедушка отодвинул лицо от отверстия, в его голосе звучала зловещая улыбка, — Умрешь также, как я. Забытый семьей, в одиночестве. Сожранный крысами. Ты заслужил это, Санвон. 

Юнги хотелось кричать и рвать на себе волосы. Чем больше он кричал, чем больше дергался и сопротивлялся - тем больше крыс лезло на него со всех сторон. Он так устал. Ноги превратились в кровавое месиво. Юнги чувствовал, что его едят. Желудок сжался в тугой комок, к горлу подкатила желчь. Твари пронзительно пищали, гул сотен лап царапающих каменный пол становился оглушительным. 
Юнги рухнул на колени и отчаянно прильнул к отверстию в двери. Он смог разглядеть лицо человека за ней, и оторопел, едва сдерживая рвотные позывы. Это был  дедушка, но его тело представляло собой лоскуты гниющей плоти, свисающих с костей. Нетронутыми остались лишь желтоватые глаза, пристально уставившиеся на него. От губ остались лишь серые ошметки, вяло обхватывающих челюсть, но несмотря на это Юнги знал, что мужчина улыбался. Крысы уже облепили все его тело. "Ты умрешь, Санвон", беззвучно произнес он. 


***

Юнги вскочил с пола, зайдясь в истошном, душераздирающем вопле. Чимин тряс его за плечи, на его лице отчетливо читались страх и беспокойство. 
Сон. Это был кошмар, всего лишь кошмар.
Он все еще в маяке. Крошечная каменная клетка исчезла, вместе с ней крысы и его дедушка. 
— Юнги! Успокойся, все хорошо, это был всего лишь сон, — Чимин продолжал крепко сжимать его плечи. Бешеный галоп сердца в его груди не собирался останавливаться, он никак не мог сосредоточить взгляд на чём-то одном. Все тело еще покалывало от фантомных укусов. Юнги обнял себя за плечи, убедился, что его ноги в порядке и только после этого смог судорожно вдохнуть. Его била крупная дрожь. 
— Я долго не мог тебя разбудить. Ты будто бился в припадке.
Юнги часто мучили кошмары, последнюю неделю они не оставляли его каждую ночь, но они никогда не были такими живыми, такими яркими и настоящими. Большую часть времени это были обрывистые образы, смутные очертания воспоминаний, разбавленные несколькими яркими вспышками. 
— Я... я не... Сколько сейчас времени? 
Чимин достал телефон из кармана брюк и взглянул на экран. 
— Почти восемь утра.  
Юнги выглянул в окно. Он вспомнил, как несколькими часами ранее они спустились со смотровой площадки. Он хотел провести еще немного времени в тишине и, кажется уснул. 
— Мне надо возвращаться в город, — Юнги замялся и неловко посмотрел на Чимина, — Спасибо, что привез и... был тут. 
Он снова корил себя за то, что расклеился перед незнакомым человеком. Особенно учитывая, что этот человек — Чимин. 
— Куда тебе надо? 
— Я доберусь сам. 
— Я не уверен, что ты в состоянии самостоятельно ходить, — отрезал Пак. В голове Юнги резко возник образ собственных полу обглоданных ног. 
— Меня заберет Хосок, — парень покачал головой, доставая собственный телефон, но его палец застыл над кнопкой вызова. Юнги не хотел, чтобы кто-то знал об этом месте, даже Хосок. Не хотел, чтобы Хосок знал, что он был тут с Чимином, которого тот на дух не переносит. 
— Я и так еду в город, не строй из себя мученика, — Чимин закатил глаза и Юнги решил, что может, это не такая уж плохая идея.  


***


— Что тебе снилось? — поинтересовался Чимин.
Это была отвратительная идея.
Почти всю дорогу до города в машине стояла давящая тишина. Юнги угрюмо смотрел в окно, на пролетающие мимо деревья, полуразвалившиеся постройки, 
 заброшенные колодцы и другие отголоски цивилизации. 
— Я не совсем в настроении сейчас разговаривать, — буркнул парень. Чимин сдержанно кивнул. Неловкость, витающую в воздухе, казалось можно потрогать, если протянуть руку. 
— Просто тебя так трясло и ты так громко кричал... 
Юнги захотелось выпрыгнуть в окно. Он достал из кармана мятую, отсыревшую пачку сигарет и закурил. Никотин моментально ударил в голову, Юнги вспомнил, что уже почти три дня ничего не ел.
— И я достаточно много знаю о сомнологии, — продолжил Чимин, недовольно сморщив нос из-за дыма. 
— Меня заживо жрали крысы, — рявкнул Юнги, надеясь прервать бесполезную дискуссию. 
Чимин задумчиво замычал и постучал пальцами по рулевому колесу. 
— Может ли это означать, что ты боишься крыс? 
— Пак, заткнись, пожалуйста. 


***


Когда Хосок увидел Чимина, входящего вместе с Юнги в поминальную комнату его лицо вытянулось вдвое. Юнги ожидал подобной реакции и в тысячный раз пожалел, что согласился на предложение Пака его довезти. Хосок взял друга за руку и вывел в коридор. 
— Юнги, что происходит? Откуда он тут? Ты его имел в виду, когда сказал, что "сам доберешься"? Это вчерашняя одежда? Почему такая грязная? Что с твоим лицом? Почему ты весь в синяках? Почему Пак весь в синяках? Пойдем, в машине есть пиджак отца, ты же не будешь на церемонии в футболке, — затараторил Чон. 
 Глаза Юнги наткнулись на портрет мамы и он не смог оторвать от него взгляд, игнорируя все вопросы Хосока. Старое фото, сделанное в один из их общих праздников, за день до двенадцатилетия сына. Она стояла на пляже с ведерком мидий в руках, улыбалась, гордясь уловом. На губах нежно-розовая помада. В тот год она подарила ему CD-проигрыватель, со встроенным диктофоном. Свои первые работы Юнги записывал именно на него. 
 Видеть её лицо, такое молодое и счастливое в окаймлении черной, траурной рамки было... Больше, чем он мог выдержать. 
— Все нормально? — Чимин появился в коридоре и обеспокоенно посмотрел на Юнги. 
— Что ты здесь делаешь? — Хосок отпустил руку друга, и направился в сторону блондина. Его голос был пропитан ядом и желчью, но он не позволил себе громкость выше шёпота и его реплика прозвучала как змеиное шипение. 
— Успокойся, Чиндоккэ{?}[Знаменитая порода корейских сторожевых собак]. Я привёз его и остался из уважения. 
— Если в тебе есть хоть капля...
— Сок-ши, поговорим об этом позже, — отрезал Юнги. Хосок бросил в сторону Чимина исполненный презрения взгляд и медленно кивнул. "Принесу пиджак", бросил он и направился в сторону машины. На его лице всё еще читалось недоумение. 
— Думаю, мне стоит уйти.
— Ты можешь остаться, если хочешь, — Юнги покачал головой. Ему было стыдно признаться, даже самому себе, что он испытывал невероятную тоску. Соседние комнаты были наполнены полноценными семьями, десятками людей, поминающими своих почивших. Дети, братья и сестры, тети и дяди, родители, друзья и коллеги - все оплакивали людей на фотографиях. Ведь его мама была такой хорошей... так почему её сегодня некому оплакивать? 
Сзади подошёл Хосок и накинул ему на плечи пиджак.
— Пойдем, принесем еду? 

Это были вторые похороны в жизни Юнги. Воспоминания с церемонии дедушки практически стерлись из памяти и он чувствовал себя совершенно потерянным. Что делать? Что говорить? В обеденной комнате сидела мама Хосока, готовя ритуальные тарелки. "Одна для Джию, одна для духов неба и одна для духов земли", объясняла женщина. Юнги не слушал её. Он жадно наблюдал за тем, как крепко она сжала руку Хосока, с какой любовью она смотрела на него. Его сердце чувствовало болезненный укол каждый раз, когда он обращался к ней. 

Мама...

Он снова ощущал, что находится под толщей ледяной воды и течение швыряет его из стороны в сторону. Юнги пытался не смотреть на фотографию в центре комнаты. Он презирал себя за то, что не смог с ней попрощаться. Он презирал себя за то, что хотел сбежать отсюда. В какой-то момент священник всучил ему в руки свечу, чтобы он зажёг ритуальные благовония. 
Он чувствовал себя ребенком. Взрослый знал бы, в какой руке держать свечу. Какие слова произнести перед тем, как поднести огонь к кончику палочки. Юнги почувствовал горячий воск, коснувшийся основания его ладони. Он мешкался, тянул время. Священник уже дочитал молитву. Черт, он должен был зажечь благовоние после неё? Или во время? 
Чёрт, чёрт, чёрт. Я даже это не могу.
 В глазах защипало, он отчаянно посмотрел на Хосока. Чон понял его без слов, медленно подошёл и взял его ладонь со свечой в свою. Капелька воска перетекла на его руку. Они снова были соединены. 
"Все хорошо", прошептал Хосок, наклонившись к его уху, и потянул его ладонь в сторону алтаря. Коснувшись пламени, благовоние докрасна нагрелось, затем почернело, и в конце стало источать тонкую струйку невесомого серого дыма. Комнату начал пропитывать густой, терпкий запах трав и эфирных масел. 
Юнги посмотрел на друга с бесконечной благодарностью. "Мы должны поклониться", одними губами произнес Хосок, аккуратно опустившись на колени, Юнги последовал его примеру. Священник начал читать очередную молитву и Юнги опустил голову, но сам не понимал, из-за дани уважения традиции, или страха, что его блуждающий взгляд снова столкнется со взглядом мамы с фотографии, и он на секунду, всего на мгновение подумает, что она жива. 
В молитве начался новый стих. Юнги сложил руки на уровне груди, ладонями вниз и склонился, касаясь лбом пола, задержался на несколько секунд в таком положении, и поднялся. Он повторил поклон еще дважды, Хосок - один раз, затем учтиво встал и отошёл ближе к стене. Когда Юнги выпрямился из третьего поклона, на ковре, около его ладоней осталось два темных пятнышка. 
Затем поклоны совершили госпожа Чон и Чимин. Священник прочел завершительную молитву и пригласил скорбящих пройти в трапезную. Они вышли в коридор и Юнги показалось, что с его плеч спал невидимый, но невероятно тяжелый груз. Из соседних комнат доносился тихий гул: приглушенные всхлипы, негромкий плач, детские рыдания. Они шли к концу коридора и Юнги стал мимолетным свидетелем десятка маленьких трагедий. Он видел толпы родственников, стоящих у гробов, видел черные рамки и... лица, лица, лица. Молодые и старые, женские и мужские - все с черными ленточками. 
Одна комната привлекла его внимание. Она была абсолютно пуста, ни родных, ни близких, ни друзей, ни священника, не считая одиноко сидящего в центре молодого человека, не старше него, склонивший голову перед фотографией маленькой девочки на алтаре. У Юнги болезненно сжалось сердце, когда парень поймал его взгляд. В темных, миндалевидных глазах плескалась горечь и потеря. 
 Чимин тоже остановил взгляд на этой комнате. Его брови нахмурились, делая его черты гораздо жестче, чем они есть на самом деле. 
— Господин Мин! — со стороны главного входа послышался слабо знакомый голос. Юнги развернулся и узнал в обращающемся врача из Дэгу. Молодой мужчина оглядел всех, поклонился госпоже Чон и поздоровался с Юнги и Хосоком. Краем глаза Юнги заметил, что Чимин заметно напрягся. 
— Добрый день, доктор Ким, — Хосок пожал руку врачу. Он был одет в строгий темный пиджак. На красивом лице сияли янтарные глаза. 
— Я хотел помолиться за госпожу Джию, но, видимо, опоздал. 
— Вы приехали из Дэгу? — ошеломленно спросил Юнги. 
— Ваш друг сказал мне, где будет происходить церемония, когда... был в больнице. 

Когда забирал тело из морга. Когда у меня не хватило смелости сделать это.

Хосок бросил в его сторону извиняющийся взгляд. Юнги покачал головой. "Все хорошо."

— Благодарю за то, что пришли, — Юнги поклонился. Мужчина передал букет белых 
 хризантем Чимину. "Прошу, поставьте их у алтаря".
— Конечно, — раздраженно процедил Чимин. Доктор сделал вид, что не заметил его тон. Юнги тоже решил об этом не думать. Может, ему просто не нравится, когда им помыкают.
Мама Хосока приготовила кимчи тиге{?}[рагу по-корейски, приготовленное из кимчи, тофу и других ингредиентов], желудок Юнги болезненно свело от запаха еды. Последние несколько дней он оставлял контейнеры, которые привозил Хосок нетронутыми. Все принялись за еду в тишине, поглядывая на Юнги. Он должен был начать поминальную речь. 
Хосок испепелял взглядом Чимина. Чимин бросал подозрительные взгляды на врача, игнорируя Чона. Доктор Ким мягко и соболезненно смотрел на Юнги. Юнги затылком чувствовал неловкость за столом, и смотрел в свою тарелку. 
— Думаю, я могу начать, — произнесла госпожа Чон. Юнги расслабленно выдохнул. 
— Джию была...—
Была.Слово больно полоснуло Юнги по сердцу.
— невероятной. Такой любящей и смелой. Я хотела рассказать о нашей с ней первой встрече. Это произошло когда вы, ребята, были в средней школе, — женщина кивнула головой в сторону сына. Юнги продолжал смотреть в тарелку, но жадно вслушивался в каждое её слово, — Вас тогда доставал этот хулиган... Как же его...
— Хванмок, — буркнул Чон. 
— Точно. Говорил всякие гадости и даже распускал руки. Джию узнала об этом от  учительницы и в тот же день, один Господь знает как, нашла наш старый адрес и пришла ко мне домой. 
Юнги испустил болезненный, судорожный смешок. Его снова душили слезы, горло сдавливали подкатившие рыдания, он едва смог выдавить из себя вопрос: "Какая на ней была помада в тот день?".
Пришла ли она из-за любви и переживаний, или с праведной яростью из-за несправедливого отношения к сыну?
— Темно-бордовая, я хорошо это запомнила, тогда женщины боялись так краситься. Но твоя мама не боялась ничего.
 Из груди Юнги вырвался истеричный смешок. 
Конечно же это была тёмная помада.
Его сердце затопило сладковато-горькое тепло. "Расскажите, что было потом?", из уголков его глаз скатывались крупные слезы. Глаза и нос Хосока тоже покраснели.
— Она была такой разгневанной, сказала, что мы должны найти родителей этого преступника и объяснить им, как надо воспитывать детей. Она даже пригрозила кулаком. В тот момент я услышала об этой ситуации впервые. Мы были так злы и обеспокоены. И пока мы искали пути, как поговорить с администрацией, чтобы добиться его исключения и думали, что будем говорить родителям Хванмока, Джию звонят из школы и вызывают к директору. Они сказали, что Мин Юнги ударил одноклассника , — женщина рассмеялась и сделала воздушные кавычки, — "по интимной части тела". Как она тогда смеялась, Юнги, как гордилась тобой. Говорила, что её сын сам может дать отпор обидчику. Она попросила звонящего "катиться к черту", на следующий день пришла ко мне с вином и мы выпили за свою дружбу, и за дружбу наших сыновей. 

Она сделала небольшую паузу, чтобы перевести дыхание и смахнуть слезинки с лица. Хосок нашел ладонь Юнги под столом и крепко сжал. Чимин улыбнулся и беззвучно, одними губами произнес "Она была крутой". 
 Юнги гордо кивнул. Он будет беречь это воспоминание. Ему будто подарили еще несколько минут её украденной жизни.
— Юнги, солнце, двери нашего дома всегда открыты для тебя. Я так рада, что ты подружился с моим сыном, и я подружилась с Джию. 
— Это он со мной подружился, — рассмеялся Юнги, на что Хосок закатил глаза. 
На следующие несколько минут в комнате был слышен только звон столовых приборов о тарелки. Каждый раздумывал о том, что только что услышал. 
— Доктор Ким, может и вы поделитесь историей вашего знакомства с госпожой Джию? — спросил Чимин. 
Ложки застыли в воздухе. Все медленно перевели взгляд на Юнги. Улыбка медленно сползла с его лица. Мужчина неловко прокашлялся. Чимин выглядел растерянным. 
— У тебя язык к мозгу подключён, придурок? — прорычал Хосок, вскочив с места.
— Сок-ши, успокойся, я ему не рассказывал, — Юнги закрыл лицо ладонями и тяжело выдохнул, пытаясь отогнать воспоминания о том дне, когда мама попала в больницу. 
— Юнги, что он здесь делает? Несколько недель назад он чуть не задушил тебя, потому что боялся, что ты разболтаешь, что он отсасывал какому-то хрену в парке, а сегодня вы внезапно лучшие друзья? 

 Брови госпожи Чон удивленно взлетели, доктор Ким слегка поперхнулся, услышав последнюю фразу. Чимин выглядел так, будто сейчас набросится и убьет Хосока. 
— Довольно! — строго произнесла женщина, — Мне стыдно за тебя, — прошипела она, обращаясь к сыну. 
— Мне надо выйти, — Юнги вскочил из за стола. 
Нужен... воздух...
 Трясущимися руками Юнги вытаскивал из кармана сигареты на выходе из обеденного зала. Хосок хотел пойти за ним, но госпожа Чон взяла сына за руку: "Дай ему пять минут наедине."

Чимин поднялся с места и схватил сидящего рядом мужчину за пиджак.

— Нам с доктором Кимом тоже надо кое о чем поговорить, — резко произнес он и, наклонившись, прошептал что-то прямо в ухо мужчины. 
— Прошу нас простить, — доктор Ким сбросил с себя руку блондина, поклонился оставшимся за столом и направился к выходу. Они вышли на улицу со стороны черного хода и убедившись, что их никто не слышит, Чимин прошипел: 
— Серьезно, Джин, "доктор"?! Я в порнушке более убедительных докторов видел.
— Получше, чем твой дешевый ром-ком. Серьезно, Чимин, "от ненависти до любви"? Спасать несчастного от бандитов на темной аллее? 
— Все это не планировалось, — процедил Чимин, — Зачем вы её убили? У меня все было под контролем, я пасу его уже год, вы не можете просто так его забрать. 

— Не мы, — Джин покачал головой, вытащил из кармана электронную сигарету и сделал долгую, глубокую затяжку, выдохнув дым в лицо Чимина, который, казалось, уже вибрировал от злости, — Люди шефа. Он приказал, чтобы дело Мина продвигалось быстрее и передал его нам. 
 Чимин впечатал кулак в кирпичную стену в пяти сантиметрах от лица брюнета. Золотистые глаза Джина весело заблестели. 

— Какого хрена здесь делает Намджун? 
— Это часть моего плана. 
— У меня уже был план! Я пометил его три недели назад. Кто просил вас вмешиваться? 

 Лицо Джина на мгновение приобрело серьезное выражение. 

— Ты не писал, что успел пометить его. 
— Я не должен перед тобой отчитываться, — рявкнул блондин. Каждый мускул в его теле был направлен на борьбу с желанием разбить лицо собеседника. 
— Я дал ему камень. Удивительно, что он еще живой, — хмыкнул Джин. Чимину потребовалось несколько мгновений, чтобы переварить услышанное. 
— Он мог умереть, — едва сдерживая гнев, произнес блондин. 
— Однако не умер, — сделав очередную затяжку, задумчиво пробормотал Джин, — Нам кажется, что он пробудился. 

Брови Чимина взлетели вверх: 

— Невозможно... 
— Мин Санвон мертв. Его нашли на полу собственной камеры. Всего в блевотине и дерьме. Вскрытие пока не проводили, по предварительным данным — сердечный приступ. Каким-то образом он добрался до отца. Метод, конечно, не совсем элегантный, но мы можем с этим работать. 
— С чего вы взяли, что это Юнги?
— Тебе стоит взглянуть на труп, — рассмеялся Джин.

========== Трещины ==========

Юнги нервно дергал зубчатое колесико зажигалки. Ушко выплевывало несколько жалких искр, но пламя будто отказывалось заниматься. Он швырнул бесполезное устройство в стену, где оно разлетелось на десятки крошечных осколков пластика. 
Благовоние истлело до основания и погасло. Юнги видел алтари в соседних комнатах: десятки свечей, целые пучки благовоний. И единственное, стоявшее у портрета его мамы — погасло. В голову все лезли навязчивые кошмарные воспоминания. Отец разбивает о её голову старое семейное зеркало, фонтан осколков сыпется к её босым ногам, впивается в стопы, ковер пропитывается густой, бордовой кровью. Юнги стоит в дверном проеме, застыв в ужасе, всего на секунду и бросается на монстра. Её тело безжизненно падает на пол, голова издает влажный звук, когда касается пола. 
Слева от него внезапно раздался треск зажигающейся спички, Юнги резко развернулся и заметил молодого мужчину. Он зажег благовоние перед портретом его мамы, достал из кармана еще две палочки, вставил их в подставку, затем зажег и их. 

— Нужно три, — пояснил он низким, немного хрипловатым голосом, — для духов неба, земли и души усопшего. 
 Юнги узнал его. Это его он видел часом ранее, одиноко сидящего перед алтарем с портретом маленькой девочки. В горле Юнги встал ком. 
— Спасибо, — Юнги совершил глубокий поклон, который положен всем, кто пришёл на поминальную церемонию.
Хоть это я знаю.
— Ким Намджун, — парень поклонился в ответ.
— Мин Юнги, — он неловко протянул ладонь для рукопожатия. 
— Прошу прощения, что вторгся так внезапно. Я заметил, что свечи погасли, хотел сходить за спичками, но вы уже были здесь, когда я вернулся.
 Затылок Юнги покалывало от переполняющих его эмоций, и к этой бурлящей каше только что добавилась неловкость. 
— Все в порядке. Спасибо.
 Намджун коротко поклонился Юнги и направился к выходу. 
— Мне очень жаль, — полушепотом произнес Юнги. 
 Мышцы его челюсти заметно напряглись, взгляд отвердел. 
— Ты когда-нибудь видел духов? Она была такой маленькой, она стала доннё{?}[Дети, умершие в возрасте от 5 до 15 лет могут стать духами. Мальчики духи - донджа, духи девочки - доннё.] или гвинён?{?}[Духи умерших, которые не нашли покоя. Гвинён часто предстают в виде женщин в белых ханбоках.] Я... не знаю, каждый раз, когда я закрываю глаза и пытаюсь представить её лицо, я вижу лицо её убийцы, — его губы сложились в тугую линию. По спине Юнги скатилась капелька холодного пота. 

***
Он все смотрел на благовония еще долго после того, как пламя погасло. Опять. Его мысли крутились вокруг слов его нового знакомого. А чем стала душа его мамы? Он вспомнил старые легенды, которые рассказывала девочка из соседнего двора. Она жила  со своей бабушкой, которую соседи считали шаманом. Юнги же думал, что старуха просто злоупотребляет благовониями и аляпистыми халатами. Девочка рассказывала, что женщины, ушедшие слишком рано становятся добрыми духами, соньёбу-ин, доживая свой положенный отрезок времени в форме духа в мире живых и заботясь о своих любимых. Юнги закрыл глаза и попытался представить маму в образе соньёбу-ин. Но стоило его векам сомкнуться, пред ним предстал иной образ. Мама висела над ним, голова свисает с шеи под неестественным углом. С волос капает кровь, рисуя алые лепестки на белоснежном ханбоке. Юнги распахнул глаза и образ рассеялся. Он подошел к алтарю и поцеловал портрет в черной рамке. Он отомстит за нее. 

  Чуть позже заходил доктор Ким, пожал его руку и еще раз сказал, что ему жаль. Приходила госпожа Чон, поцеловала его лоб, крепко сжала руку. Извинилась, что уходит так рано. Краем уха Юнги слышал, как Чимин и Хосок грызутся у входа в комнату. Он устал. Он хотел побыть один. Он хотел домой. 
При мысли, что ему возвращаться сюда еще два дня угнетала. Эти стены пропитаны фальшью. Горе тихое, оно одинокое. Оно приходит, когда случайно ставишь на стол уже лишнюю кружку. Когда начинаешь набирать уже давно неработающий номер. В его горле встал очередной ком. 
Когда он вышел из поминального зала Чимин с Хосоком наконец-то заткнулись, но ровно на три секунды перед тем, как снова начать тараторить. 
— Юнги, поехали домой, — Хосок потянул его за рукав. 
— Юнги, нам надо поговорить наедине, — перебил его Чимин. 
— Я благодарен тебе за вчерашнее, но сейчас я хочу домой. Я поеду с Хоупом. На учебе можешь продолжить нас травить. 
— Слушай, мне жаль за свое поведение, но нам действительно надо поговорить.
— Слушай, я все еще не понимаю, с чего это ты вдруг изменился и, если честно, это пиздец как подозрительно. Мы поговорим позже. 
— Я не... хорошо, увидимся завтра. Просто пообещай, что будешь держаться подальше от, — Чимин на секунду замолк и, едва заметно закатив глаза, продолжил, — подальше от доктора Кима. 
— Нихрена он тебе обещать не будет, — вмешался Хосок и, схватив Юнги за предплечье, направился к выходу. 
Чон нервно отбивал неизвестный Мину ритм о колесо руля. Тишина угнетала, но мысль, что придется рассказывать другу о событиях последних двадцати четырех часов угнетала еще больше. 
 Очередная неловкая поездка в машине в тишине. Хосок заметно нервничал, Юнги чувствовал, как друга распирает злость и любопытство, но он учтиво молчал. 
— Мы можем не говорить об этом? 
Кожа, обтягивающее рулевое колесо заскрипела под сжатыми ладонями Хосока. 
— У тебя разбито лицо, моя мама ужасно переживала за тебя. Я ужасно переживаю за тебя. Ты подрался с Паком? Он тоже выглядит так, как будто по нему бетоноукладчик проехался. Почему ты не пошел домой? Что случилось вчера в саду? Почему ты приехал на похороны с ним?  
— Сок-ши, я... 
 И Юнги рассказал все. Про людей отца, про деньги, про нападение, про Чимина. Сам не зная, почему, он утаил только то, где он провел ночь. К его великому облегчению, Хосок был настолько ошеломлен, что не стал расспрашивать подробностей, но Юнги знал, что вопросы появятся, и ему придется на них отвечать. "Где прах?", "Почему ты позволил приехать ему утром к тебе домой?", "Откуда у него твой адрес?". Но он решил оставить эти раздумья на потом. Сейчас ему хотелось вернуться домой и смыть с себя всю последнюю неделю. 
— Я могу продать машину, — Хосок прервал тишину, повисшую на несколько бесконечных минут после рассказа Юнги. 
— Не думаю, что кто-то выложит за нее больше семи миллионов, плюс это машина твоего отца. Ты уже очень много для меня сделал, я разберусь с этой проблемой сам. 
Хосок закатил глаза. 
— Юнги, где ты собрался найти двадцать миллионов вон? И ты говорил, что те ублюдки угрожали и мне. Это наша проблема. И мы решим её вместе. 
 В груди Юнги боролись благодарность, раздражение и страх. Вся ситуация казалась нереальной. Ненастоящей. 
 Телефон в его кармане ожил и требовательно завибрировал. Юнги напрягся. Единственный, кто мог ему позвонить сидит рядом с ним в машине. Не ожидая ничего хорошего, он провел пальцем по экрану, отвечая на звонок. По ту сторону трубки его поприветствовал незнакомый мужской голос. 
— Здравствуйте, вас беспокоит Сон Юно, дежурный следователь по уголовному надзору окружной тюрьмы Содэмун. Ваш номер указан в нашей базе. Мин Юнги, верно?
Юнги сглотнул. Его внутренности сжались в тугой комок.
Он сбежал.
— Да. 
— Мин Сонвон - ваш отец? 
— Да. 
— Прошу немедленно подъехать в тюрьму, господин Мин. Здесь необходимо ваше присутствие. Ваш отец...
 Глаза Юнги были болезненно зажмурены, и, казалось, он прекратил дышать с того момента, как зазвонил его телефон. 
— ... скончался. Я вышлю на ваш номер список необходимых документов, прошу подъехать к северному входу к часу дня, вас будет ожидать охрана. 
 Юнги забыл, как дышать. Его сердце барабанило в груди и, казалось, еще чуть-чуть и оно выпрыгнет наружу. Внезапно в его голове пронеслась нелепая мысль, что теперь ему надо будет еще три дня торчать в поминальном бюро. Глубоко внутри заклокотал истерический смех.  
 Хосок тряс его за плечи, почти не обращая внимания на дорогу. Смех скручивал его внутренности, вчерашние синяки отдались ноющей болью по всему телу. Чон вывернул машину на обочину и заглушил двигатель. 
— Юнги, мне страшно за тебя. Что, черт возьми, произошло? Кто звонил? 
Юнги потребовалось еще несколько минут, прежде чем он смог успокоиться. Краешком сознания, одним островком адекватности, он осознавал, что его поведение нездорово. 
— Звонили из тюрьмы отца, — слегка осипшим голосом произнес он, — Ублюдок сдох. 
 Глаза Хосока расширились и он поднес ладонь к лицу, прикрывая отвисшую челюсть.
— Меня просят приехать, чтобы... Если честно, не знаю зачем. Они могут выкинуть его труп на свалку, мне все равно.
— Юнги, я... я не знаю... 
— Сок-ши, не надо, — Юнги затих. Его наконец настигло осознание, — Я теперь, получается, сирота. 
— Не надо туда ехать, хён. Тебя никто не осудит, если ты не явишься, — едва слышно произнес Хосок. Между ними снова повисла тяжелая тишина. 
 Хосок не знал, что делать, что говорить. За неделю жизнь его лучшего друга перевернулась с ног на голову и он был абсолютно бессилен. Он боялся смотреть в его сторону. Что он увидит? Очередной припадок истерического смеха? Молчаливые слезы? Оба варианта разбили бы ему сердце. 
 Справа от него раздался звук открывающейся двери - Юнги вышел из машины. Хосок в недоумении наблюдал за Мином, который подошел к ближайшему дереву и начал неистово пинать основание ствола растения. Он издавал короткие, сдавленные хрипы, которые Хосок смог разобрать только тогда, когда осторожно подошел к нему ближе. 
 "Тупой"... 
Пинок
 "Мерзкий"...
Пинок
 "Ублюдок"
 На этот раз Юнги впечатал кулак в дерево, разодрав костяшки пальцев в кровь о его кору. Он поднял безумный взгляд на Хосока: 
— Как он посмел умереть до того, как я ему отомстил?
— Юнги, прошу...
— Я хотел видеть его пропитую рожу, когда он услышит приговор. Как брови взлетели бы вверх на его мерзком, жирном лице. 
 В глазах Хосока собирались слезы бессилия. 
— Хён, пожалуйста, поехали домой...
— Знаешь, он снился мне сегодня. И он умер в моем сне. Крысы сожрали. Я... Я хочу поехать туда. Увидеть его. 
— Я не думаю, что это хорошая идея. Тебе станет только хуже, ты только что похоронил маму, Юнги-а. 
— Мне нужно это, Сок-ши, чтобы он покинул мои кошмары, — полушепотом произнес Юнги, крепко сжимая медальон, оставленный ему мамой. 

***

— Это он? 
— Да.
 Юнги стоял в маленькой, холодной, провонявшей формальдегидом комнате. Перед ним на столе лежало тело отца. Изуродованное до неузнаваемости. 
— Мы не знаем, как это могло произойти, господин Мин. В тюрьме нет грызунов, особенно в таком количестве, чтобы нанести подобный ущерб. В камерах установлены открытые решетки, другие заключенные видели бы, что произошло. 
 Он почти не слушал слова врача. Юнги, словно загипнотизированный, смотрел на обглоданные до костей ступни мужчины. Остатки плоти свисали лоскутами с пальцев рук и черепа. От трупа смердело дерьмом. 
— У вашего отца были враги в нашем учреждении? — вопрос, очевидно произнесенный громче повторно вывел его из состояния транса. 
— Я... не знаю, — едва придавая значение тому, что он говорит ответил Юнги. В его голове, словно буря, крутились воспоминания сна. Крысы, крысы, крысы. 
— Мы можем предполагать, что его держали в помещении с грызунами и перенесли в камеру после момента наступления смерти, но... это невозможно. Вчера дежурило трое, никто бы не смог остаться незамеченным. И у нас нет помещений, где такое можно было бы организовать. 
 Дедушка. Может, это мстит дух дедушки? Мама рассказывала, что отец оставил его в запертой квартире без еды, когда дедушка больше не мог передвигаться самостоятельно. Он умер от инфекции. От укусов крыс.
— Господин Мин, владеете ли вы какой-нибудь информацией, которая может помочь в расследовании убийства вашего отца? 
 Юнги снова выдернули из транса. Он не заметил, как его вывели из медицинского блока и завели в чей-то офис. 
 Убийство?
— Вы навещали Мин Санвона неделей ранее. Впервые с момента его заключения два года назад. Надзиратель, дежуривший в комнате свиданий доложил, что между вами произошел конфликт. О чем вы говорили в тот день?
— Он убил мою мать. Вы называете это "конфликтом"?!
— Отвечайте на вопросы следователя, господин Мин, — сзади послышался незнакомый голос. В комнату вошел мужчина в военной форме. 
 Следователя?..
— Погодите, вы подозреваете меня? — губы Юнги растянулись в очередной безумной усмешке. 
— Я не делал подобного заявления. Прошу ответить на вопрос. 
 Юнги сжал челюсть. 
— В тот день мне сообщили о смерти матери, за нанесение тяжких телесных повреждений которой, он и сидел в вашел "учреждении", — Юнги сделал саркастичные воздушные кавычки, — И я приехал сообщить ему о её смерти. 
— Я считаю ваш тон и ваше поведение неуместным, господин Мин. 
— Я считаю этот идиотский допрос неуместным. В чем вы меня подозреваете? Что я направил невидимое полчище крыс в камеру отца посреди ночи?..
 Юнги резко замолк. 
 Именно это я и сделал. Не знаю, как, но я сделал это.
— Мы не делаем никаких заявлений, — раздраженно продолжил следователь, — мы лишь пытаемся составить картину произошедшего. Если вам нечего добавить, прошу покинуть мой офис. Офицер Чой даст вам мой номер телефона, если вспомните, или узнаете что-то полезное следствию, прошу связаться со мной в любое удобное для вас время. До свидания, Мин Юнги. 

***

Юнги едва мог разлепить глаза, когда почувствовал на веках первые лучи солнца. Второй день панихиды. И еще четыре дня до того, как Шиун придет взыскивать долг. 
Тело болело, конечности отказывались подчиняться. Юнги встал с кровати и медленно направился в ванную, он уже не помнил, когда в последний раз принимал душ. Лицо, встретившее его в зеркале, осунулось, под глазами пролегли темные круги, кожа была грязной и обветренной. С болезненным стоном ему удалось стянуть с себя футболку, провонявшую грязью и потом. На животе и грудной клетке цвел багрово-фиолетовый узор из синяков, успевший пожелтеть по краям. Юнги с иронией подметил, что стал еще более тощим.
Душ и выкуренная сигарета вернули ощущение стабильности, хотя рутина, в сложившихся обстоятельствах казалась абсурдной. Оскорбительной, по отношению к его матери. 
До прихода ближайшего автобуса оставалось больше часа. Юнги не позволял себе думать об отце. О том, как он умер, и о том, мог ли он быть причастным к его смерти. Могла ли его ненависть материализоваться? Бред... 
Его взгляд упал на коробку в шкафу, где хранились вещи его мамы. Он не трогал их с тех пор, как она попала в больницу, надеясь, что сможет вернуть их ей, когда его выпишут. Теперь это его вещи. 
Полностью осознавая, что это плохая идея, он на ватных ногах подошел к шкафу, вытащил из него коробку и положил её перед собой на полу. Юнги робко надеялся, что её вещи будут пахнуть ей, но в нос ударил лишь запах сырости и затхлости его собственного гардероба. Ни намека о маме. Сердце больно защемило. 
На каштановом кардигане, в котором она поступила в больницу, все еще виднелись багровые пятна крови. Крошечные осколки разбитого в тот день зеркала запутались в пряже и ловили солнечные лучи. Юнги уткнулся лицом в ткань, но она ничем не пахла. В уголках глаз собрались слезы. 
У неё было немного вещей. Юнги забрал еще меньше, когда продавал квартиру. И вся память, что осталась о ней, умещалась в одну небольшую коробку. Его взгляд зацепил внезапный блеск. Черный, глянцевый тюбик упал почти на самое дно коробки. Её помада. Бордовая. К горлу Юнги подступили рыдания. Трясущимися пальцами, он поднес тюбик к лицу, и снял колпачок. Помада была явно просрочена: на поверхность выступили капельки влаги и она пахла дешевыми восковыми карандашами. Но подо всем этим еще едва различался пудровый запах фиалок. Юнги перестал глотать слезы. Он позволил им литься горячими струйками вниз по щекам. Сам до конца не осознавая, что он делает, он поднес тюбик у губам и провел неуверенную линию. Сначала одну, закрашивая нижнюю губу, затем двумя - верхнюю. Так, как красила она. Он ощущал себя глупо и нелепо, но одновременно ему казалось, что это единственная верная вещь, которую он сделал за последние несколько лет. Он все еще не знал, подбирала ли она цвет по настроению, либо помада давала ей эту уверенность. Он втайне надеялся на второе. 
Юнги поднялся с пола, ладонь все еще крепко сжимает тюбик, и поплелся обратно в ванную комнату. Он хотел увидеть себя. Отражение в зеркале посмотрело на него в ответ. Юнги захихикал, бордовый, чуть ли не фиолетовый пигмент на контрасте с его донельзя бледной кожей делал его похожим на мима. Он улыбнулся себе в зеркале, если бы мама вошла бы сейчас в ванную, она бы расхохоталась: "Какой ты у меня красивый, Юнги-а!". Он улыбнулся еще шире. 
Ей бы это понравилось.

***

Ему все-таки пришлось стереть помаду с губ перед посещением панихиды, но он рассказал о произошедшем её портрету в поминальной комнате. Когда он пришел, свечи и благовония уже были зажжены и видеть её лицо в траурной рамке стало чуточку не так больно, как вчера. 
— Он умер, мам, — Юнги рухнул на колени у алтаря, уставившись в пол перед собой пустыми глазами.
— Я мечтал об этом, еще с того дня, когда понял, что он за человек... У тебя не получилось прожить счастливую жизнь, да, мам? — прошептал Юнги в пустоту, губы тронуты грустной улыбкой. 
— Но... это же не значит, что жизнь была плохой, верно? Мы были друг у друга. Нам было очень... очень весело вместе... Знаешь, я больше не праздновал свой день рождения, с тех пор, как ты попала в больницу. Но... ты бы так ругалась, если бы узнала это. Хосок привозил мне миёккук, но я так его и не съел, я хотел есть только твой миёккук. Я... совсем ужасный друг, да, мам? — Юнги стер влажные дорожки на щеках кулаком. 
— Хосок в беде из-за меня, нам угрожали люди, которым отец должен был денег. Он доставал меня из тюрьмы, теперь из могилы. 
 Юнги продолжал изливать ей душу, прямо как в детстве он делился с ней своими переживаниями, рассказывал о своих победах и секреты о своих поражениях. 
— Я тоже разговариваю со своей сестрой, — в дверном проеме появился знакомый силуэт. В руке Намджуна был свежий пучок благовоний. 
— Это ты зажег? — Юнги только сейчас заметил, что свечи уже погасли, а сигаретки давно истлели.
— Поверь, мне не сложно, я делаю это раз в несколько часов, чтобы помочь их духам переместиться в иной мир. 
— Благодарю, — Юнги низко поклонился, взял благовоние и водрузил его в подставку. 
 Они сидели в тишине, молча молясь за души своих почтивших. Юнги не верил в богов, но как же он хотел, чтобы все истории оказались правдой, что все молитвы и ритуалы помогли душе его матери попасть в лучшее место, чтобы она наконец-то обрела счастье.  Намджун прочел молитву на древнем санскрите и Юнги всем сердцем желал, чтобы каждое произнесенное, неизвестное ему слово помогло ей. 
 Комната снова затихла на какое-то время. Изредка слышался ритмичный бой гонга, шелест иссыхающей листвы на деревьях и приглушенные всхлипы в соседних комнатах. 
— Я оставлю тебя наедине, — Намджун поднялся с колен, стряхнув с брюк невидимую пыль. 
— Я хотел бы помолиться и за твою сестру, если ты, конечно, позволишь, — Юнги ощущал безмерную благодарность, что этот человек, о котором он ничего не знает, и который ничего не знает о нем просто находится рядом. Молчаливая солидарность в соседствующем горе. 
Намджун поклонился: "Большое спасибо, Юнги."
 Они двинулись в поминальную комнату его сестры, мимо мелькали портреты в траурных рамках и Юнги пообещал себе помолиться за каждого из них. 
— Её звали Минсу, — произнес Намджун и Юнги поклонился портрету и неловко произнес наскоро заученную молитву. 
— Её имя означает "ангел-хранитель", наша мама хотела, чтобы она всегда была в безопасности. 
 Юнги проглотил тугой комок в горле. Крошечное личико, девочке было не больше семи лет.
 Намджун закрыл дверь и сел, облокотившись о стену, его плечи поникли, глаза потухли.
— Я больше не знаю, как мне жить. Мы были одни друг у друга, родители погибли вскоре после её рождения и... — Намджун запнулся, — Прости, я не хотел вываливать все на тебя, просто... 
— Все нормально, ты можешь рассказать мне, — перебил его Юнги. Глаза Намджуна затопились болью и отчаяньем. 
— Я не знаю, что мне делать... Минсу... она... её убили, Юнги. Она шла со школы, её схватил этот ублюдок, затащил в машину, изнасиловал её, разрезал на... на куски и выбросил их за городом в пакете, — голос Намджуна сорвался в сиплый крик, а Юнги потерял дар речи. Его взгляд метнулся к портрету девочки и сердце разбилось на тысячу осколков. Намджуна била мелкая дрожь, на лбу выступили крупные капли холодного пота, на щеках блестели мокрые дорожки. 
— Его не наказали, Юнги. Я несколько месяцев не мог её похоронить, морг не отдавал тело из-за активного следствия, но в итоге его так и не наказали. Он просто вышел... и... он сейчас на свободе, а остатки тела Минсу гниют в деревянном ящике, — Намджуна сотрясали рыдания, Юнги не знал, что делать, что говорить. Его сердце извивалось в агонии от бессилия, от ненависти, от несправедливости мира, который позволяет людям отнимать жизни других людей. 
 Намджун поднялся, схватил его за плечи и с силой сжал их: 
— Я хочу убить его, Юнги. Я хочу причинить ему ту же боль, что он причинил ей, что он причинил мне. 
— Намджун, я понимаю, что я ничего не знаю, о твоей ситуации, я совершенно в позиции говорить тебе, что делать, но это испортит тебе жизнь. Ты проведешь её за решеткой. 
— Я подслушал твой разговор с матерью, — лицо Намджуна ожесточилось, слезы высохли, в глазах плясали искорки безумия и отчаянья, — Ты сказал, что кто-то угрожает тебе и твоему другу, что тебе нужны деньги. Помоги мне, Юнги, и я заплачу. Сколько тебе нужно? Пятьдесят? Сто миллионов вон? Я не хочу садиться в тюрьму. В тюрьмах сидят преступники. Моя месть - не преступление, это справедливость. Тебе нужно будет только заманить его ко мне домой, он знает меня в лицо и никогда не согласится пойти со мной. Ты больше никогда меня не увидишь. Я принесу конверт с нужной суммой туда, куда ты скажешь, только помоги мне, прошу. 
 Юнги оттолкнул парня от себя, по его спине пробежала крупная дрожь. Он боялся безумия в глазах Кима. 
— Ты для этого жег благовония в комнате моей матери? Чтобы подговорить меня на соучастие в убийстве? Это не выход, Намджун. Насилие - не выход, — Юнги не успел закончить фразу, как ощутил болезненный укол осознания лицемерности своих слов. Еще вчера он так же желал смерти отцу и ощутил бесконечное удовлетворение от его несвоевременной кончины. 
 Намджун обмяк и обхватил себя за плечи. Его голос упал до едва слышного шепота: 
— Прости. Я... не хотел тебя пугать. Я переступил черту... Но я не отказываюсь от своего намерения. И мое предложение было серьезным, — он сунул руку во внутренний карман пиджака и вытащил оттуда фотографию, — Его зовут Ан Сонгюль, на обратной стороне номер моего телефона. Юнги, обдумай мое предложение, я нужен тебе так же, как и ты мне.

***

— Я думал компания должна оплачивать эти видео, — обреченно выдавил Чонгук, протягивая последние двести тысяч вон Чимину. 
— Были бы мы в "большой тройке", может и оплачивали бы. Если хочешь пережить отсев в этом месяце, то нам нужно нанять нормального хореографа и оператора. 
— А ты не можешь сам поставить танец? Ты же что-то вроде танцора? 
— Ты певец, почему не пишешь нам песни? — Чимин вопросительно изогнул бровь. 
— Это другое, — Чонгук закатил глаза, — И вообще не понимаю, зачем мы это делаем, нам обоим уже пообещали место в группе.
— И ты хочешь его потерять за два месяца до официального отбора? Я успокоюсь только тогда, когда дебютирую. 
— Может, попросим Юнги-хёна помочь нам с треком? Будем выделяться. Я слышал, что группы Хаиля и Донсу обе делают каверы, — Чонгук наткнулся на недовольный взгляд Чимина. 
— Я знаю, вы с ним не ладите, но он точно согласится помочь, он говорил, что собирает портфолио. 
— Нет, мы уже договорились с остальными, что ставим "Perfect Man". Плюс у твоего Юнги хёна сейчас дела поважнее. 
— О чем ты? 
— Он... не рассказывал? Его мама скончалась в больнице, я был на похоронах вчера, — Чимин произнес это настолько ровным и повседневным тоном, что Чонгук не сразу понял, что он имеет в виду. 
Юнги всегда был закрытым и отчужденным, Чонгуку иногда казалось, что он терпит его только из-за Хосока. Но порой, когда он забывал о своих проблемах и рассказывал ему о музыке, ритмах и гармонии звучания разных инструментов, он немного опускал свои тщательно выстроенные стены. 
Он, наверное, абсолютно разбит...
— Я... не знал об этом. Это мило с твоей стороны... поддержать его.
— Это долгая история. Я хотел сходить сегодня в торговый центр и взять что-нибудь из одежды для видео. Пойдешь со мной? 
— Я только что отдал тебе последние деньги, — Чонгук зарыл лицо в ладонях.
— Ты всегда можешь вернуться на сайт, подписчики скучают по твоей заднице.
— Мне... не нравится этим заниматься.
— Слушай, мне тоже не нравится, но эти извращенцы оплачивают наши счета. Никто нас за просто так кормить не будет. Через пару месяцев финальный отбор, нам понадобится хренова туча денег, чтобы нас не выкинули в последний момент, поэтому глотай свою гордость и просто сделай это. 
В горле Чонгука застрял ощутимый ком, лоб покрылся холодными росинками нервного пота. В прошлый раз он заработал около четырехста тысяч вон, но гложущее чувство вины и отвращения к себе набрасывалось на него по ночам, в купе с параноидальным страхом, что кто-то - родители, компания, или кто-то из его знакомых узнает про его "подработку". Он выходил в эфир всего пару раз, и только тогда, когда у него абсолютно не оставалось альтернатив, но это ни на йоту не приглушало стыда, который грыз его изнутри. 
 Глаза Чонгука наткнулись на испытующий взгляд Чимина.
— Нет. Я придумаю что-нибудь. 
— Ты же знаешь, что всегда можешь обратиться ко мне за помощью, да, Чонгук-а? К своему любимому хёну? — Чимин потрепал Чонгука за щеку. 
— Д-да... Наверное, да... — Чонгук мягко убрал руку парня от своего лица. 

***

 Чонгук провернул ключ под аккомпанемент жалобного скрипа замочной скважины и толкнул дверь в свою комнату в общежитии. Он сморщил нос, когда почувствовал затхлый запах залежавшейся грязной одежды и пыли - он не занимался уборкой больше месяца. Глубоко вздохнув, он собрал в себе силы не рухнуть на пол у двери. 
— Это место - помойка.
Небольшая кровать, постельное белье лежит мятым комом у тумбочки, последние пару недель он спал на голом матрасе и ткань начала желтеть. Стол завален разным хламом, учебниками и пустыми коробками из-под пиццы и рамена. Стены голые, за исключением нескольких плакатов, которые начинают отклеиваться. 

 Он бросил сумку на пол и опустился на кровать, истощенный, физически и эмоционально. Последний год он жонглировал стеклянными шарами - семья, учеба, бесконечные подработки, уроки вокала и подготовка к дебюту. Зажмурив глаза, он уронил голову на подушку, тщетно игнорируя шум из коридора: смех, болтовня, жалкие попытки парня из комнаты напротив читать рэп, женские голоса в мужском крыле общежития, что было строго запрещено. У компании нет денег зарывать предебютные скандалы своих айдолов. 
Чонгук закрыл глаза и попытался абстрагироваться от шума ребят из коридора и соседних комнат. Многих просунули сюда родители. Они оплачивают им частные уроки, дорогие процедуры пластической хирургии, нанимают хороших фотографов, дают взятки директорам их школ, чтобы частые пропуски не отразились на их оценках. 
Он только что потратил двести тысяч. Его зарплата за две недели. В кармане осталось около семи тысяч вон, но он может попросить у хозяина магазина аванс. Желудок заурчал. Он нехотя подумал о столовой, питаться в которой было "дурным вкусом" среди остальных. Другие трейни обычно заказывали доставку несколько раз в день, прямо в общежитие, чего Чонгук не мог себе позволить. Родители просили его бросить все, еще несколько лет назад. Перспектива дебюта не становилась четче, а долг за его обучение и проживание давно перевалил за десятки миллионов вон. Если он не дебютирует, если его группа не будет успешной, его родителям конец. 
Он медленно выудил из кармана телефон и нашел контакт Юнги. 
Он потерял маму, а я думаю только о том, что мне стыдно есть в столовой.

Чон Чонгук: Юнги-хён, я слышал про твою маму... Мне очень жаль. Скажи, если я могу чем-то помочь?

Палец завис над кнопкой "отправить". 
Что за жалкое, идиотское сообщение?

Удалить.

Чонгук швырнул телефон на матрас и обхватил себя руками. В комнате резко стало нечем дышать. Звуки шумной жизни вокруг стали оглушительными. Чонгук почувствовал себя ничтожеством. 

— Чон, открывай сейчас же! — кто-то резко забарабанил кулаком по двери и неистово задергал ручку. Чонгук подскочил, резко вынырнув из своих мыслей и с колотящимся сердцем заглянул в глазок. Менеджер Кан. Он выглядел разъяренным. 
Едва парень успел отодвинуть щеколду, мужчина вихрем влетел в комнату. Черные пряди прилипли к потному лбу, ноздри расширены, губы сомкнуты в тонкую, белую линию. Он расстегнул верхние пуговицы рубашки и пальцем расслабил галстук. Его глаза судорожно бегали по стенам, пока не наткнулись на трещину, которую обещали заделать еще при предыдущем трейни, который жил здесь до Чонгука. 
— Менеджер Кан, что... 
— Это ты? — рявкнул мужчина, достав телефон из кармана брюк телефон и чуть ли не впечатал в его лицо экран.
Во рту Чонгука пересохло, желудок прилип к позвоночнику и колени резко отказались поддерживать его вес. 
— Менеджер Кан, это... 
— Какого хрена, Чон?! Я еду домой, к жене и детям, и мне присылают видео, где один из моих подопечных засовывает себе в задницу всякую хрень?! 
Чонгук задыхался, глаза жгли горячие слезы. Его родители узнают. Все узнают. 
— И ладно ты делал это как хобби! — в голосе мужчины проскакивали нотки истерики, — Сам по себе, а не транслируя, блять, тысячам людей! Смотри, я сказал! 
 Кан схватил Чонгука за волосы на затылке и как собаку ткнул его лицом в экран. 
— Сколько, тут, блять, зрителей, Чон? — каждое слово сопровождалось унизительным и болезненным тычком в экран. 
— Д-девять с... с п-половиной тысяч, — голос парня сорвался на рыдания. Он захлебывался в слезах. Ноги окончательно отказали и он рухнул на пол. Кан склонился над ним, не отпуская его головы. 
— И ты, тупая мразь, не догадался снимать эту грязь в другом месте? На фоне видна мебель нашего общежития! Видно даже эту сраную трещину! — Кан поднял Чонгука на ноги и потащил к стене, впечатав его лицо в бетонное покрытие. Чонгук почувствовал вкус крови во рту. 
— Та же, сраная, комната, из которой ты ведешь прямые эфиры, безмозглый ублюдок! Всем привет, меня зовут Чон Чонгук!, — его голос резко сделался издевательски высоким и писклявым, — Познакомьтесь с макне новой айдол-группы MKB Entertainment! Поддержите наш дебют! 
Кан плюнул в его лицо и наконец отпустил его волосы. Чонгук свернулся калачиком и закрыл уши. В этот момент он хотел оказаться где угодно, только не здесь. Он хотел, чтобы земля под ним разверзлась и поглотила его жалкую и мерзкую душу. Он хотел умереть. 
— Я вложил в тебя столько денег! — мужчина уперся кулаками в стену и впечатал ботинок в бок Чонгука. Весь воздух в его легких со свистом вылетел наружу, и у него не получалось вдохнуть вновь. За первым ударом последовали еще два. 
— Если это хоть как-то вылезет наружу, мне конец, всему проекту конец! Компания на грани банкротства! Если начнется судебное расследование мы просто рассыплемся и десятки людей потеряют работу, ты это понимаешь, Чон?! 
 Чонгук не мог ответить, он не мог дышать. Второй и третий удары пришлись на грудную клетку. Одними губами он смог просипеть "Простите, я не хотел", что еще больше разозлило Кана. С его лица пропали все эмоции, в глазах не осталось и капли от доброго менеджера, который в тайне от руководства проносил им кимпабы в комнату для тренировок. Чонгуку никогда не было так страшно. Кончики пальцев побелели, во рту появился вкус желчи. 
— Я убью тебя, Чон, — ледяным шепотом произнес он, и сомкнул пальцы на шее Чонгука, — Мертвый айдол - беспроблемный айдол. 
Чонгук пытался вырваться из железной хватки, расцарапав ладонь, сжавшие его шею, но, казалось, мужчина не замечает боли.
— Твоим родителям придется платить за твои похороны, а потом выплачивать нам долг за твое обучение. Знаешь, сколько там уже набежало, Чон? Знаешь? — он приподнял его голову от пола, мертвыми глазами заглянул в глаза парня, в которых плескался животный страх и с мерзким глухим стуком впечатал её обратно в пол. Затылок пронзило острой болью.
— Девяносто миллионов вон. И они отдадут все, Чон, до последней копейки, даже если я сдеру с них последние носки. 
Его голос стал пугающе мягким, почти ласковым. Чонгук почувствовал, как сознание начинает ускользать от него. Перед глазами расплывались черные круги. 
— Не суди меня строго, Чон, я не жадный. Но... как я буду спать по ночам зная, что я тратил на тебя столько денег, пока ты снимал порнографию у меня под носом? А твоим родителям я скажу, что их блядский сыночек покончил с собой, не выдержав стыда, когда руководство узнало о его маленьком увлечении.
— Я верну вам все до последней воны, умоляю, не говорите родителям. Я уйду из компании, вы больше никогда не увидите меня, только умоляю, не говорите им, — еле выдавил Чонгук сиплым голосом, — Мои... мои родители никогда не смогут заплатить вам такие деньги, мне есть восемнадцать, вы можете повесить счет на меня, я... дайте мне немного времени и я верну вам все! 
Из залитых кровью глаз потекли горячие, соленые слезы. Хватка на его шее слегка ослабла. Лицо Кана приобрело уставший, задумчивый вид. 
— Чем они зарабатывают на жизнь? 
— Они готовят и продают кимчи и другие традиционные закуски в местные магазины. 
— Жалкий, нищий ублюдок. Ты подвел всех. Господина Чхве, госпожу Сон и других учредителей. Ты подвел своих друзей... — его голос резко прервался, взгляд нервозно забегал по лицу Чонгука, — Кто-нибудь еще из группы этим занимается? Клянусь, если я узнаю, что ты кого-то покрываешь, я переломаю тебе обе руки. 

Чимин

Чонгук сглотнул. 
— Нет. Только я. Я нашел рекламу в интернете и сам зарегистрировался на сайте. Кан облегченно выдохнул, однако его брови были настороженно нахмурены. Он наконец отпустил его шею. Чонгук шумно вдохнул. Холодный, сухой воздух расцарапал его горло. 
— Господин Кан, дайте мне пару лет и я все верну. Только, умоляю, не говорите никому. Я скажу всем, что ухожу по личным обстоятельствам. 
— Девять месяцев. Если не успеешь к началу подготовки к дебюту, я засужу тебя и всю шваль, которая с тобой связана. 
Слова полоснули его, словно пощечины. Его дух, гордость и последние крупицы самоуважения треснули, пылью осев в пустой грудной клетке. 
—Выметайся отсюда. У тебя десять минут на то, чтобы собрать вещи, — бросив последний презрительный, полный разочарования и омерзения взгляд, Кан развернулся, и двинулся в сторону двери, задержавшись на секунду, чтобы бросить последний кинжал напоследок: 
— Мне жаль, что так произошло, Чон. И я хочу, чтобы ты знал и полностью впитал в себя тот факт, что у тебя реальный талант. Он мог бы стать тем катализатором, который помог бы нашей группе быть замеченными. Чего тебе не хватало, Чон? Все знали, что ты точно дебютируешь. У тебя были друзья, карьера и перспективы. И ты. Все это. Потерял.  

***

Чонгук сидел на бордюре у поминального бюро. Дрожащие руки обнимают прижатые к груди колени. Небольшая спортивная сумка, которую он едва наполнил до середины валялась на асфальте рядом. Пришлось спросить у Хосока, где именно находится Юнги. Парень сразу уловил по голосу Чонгука, что произошло что-то плохое и он смог отделаться от него только пообещав рассказать все завтра. Он... не хотел ничего рассказывать. 
Он не знал, куда идти, он не мог попросить помощи у родителей или родственников и на Чонгука в одночасье навалилась реальность ситуации. Девяносто миллионов вон. Некоторые за всю жизнь столько не зарабатывают. И ему надо найти эту сумму меньше, чем за год. 
 Чонгук не смотрел на себя в зеркало, но знал, что выглядит он, должно быть, плачевно. Он не хотел пугать Юнги своей битой физиономией, но среди его знакомых Мин был единственным, кто жил без родителей. Ему нужен только один день. Пережить эту ночь и завтра он что-нибудь придумает. Он обязательно что-нибудь придумает. 
Часовая стрелка медленно заползла на потертую десятку на его старых часах. Телефон давно разрядился, но велосипед Юнги стоял у фонаря и хозяин еще не выходил. 
Его внутренние органы скручивало при мысли о том, что будет, когда истечет срок, данный ему Каном, но еще больше он трясся над мыслью о том, как он расскажет Юнги о произошедшем. 
На крыльце появилась тень знакомого силуэта. Белая кожа, масляным призраком витала в темноте, лицо Юнги на секунду озарилось оранжевым пламенем, затем растворилось в облаке густого дыма. Скрученные органы, казалось, рухнули в пятки. Нет. Нет, это плохая идея. Зачем он вообще сюда приперся? О чем он, черт возьми, думал?! Юнги хоронит свою маму и ему хватает наглости заявиться прямо к поминальному... 
Чон Чонгук? 

Блять.
— Нет, Юнги-хён, прости, я не должен был приходить, я просто... я просто хотел выразить соболезнования, прости, что не позвонил и не написал, я узнал об этом только сегодня и я хотел прийти, но я уже ухожу, прости меня, — в панике бормотал Чонгук, пока Мин медленно шагал в его сторону. На лице читалось беспокойство и непонимание. Его глаза стали еще тяжелее, круги под ними стали глубже, а фарфоровая кожа стала землянисто-серой. Чонгук никогда его таким не видел. 
— Что ты здесь делаешь? — Юнги сделал очередную затяжку. В голосе нет ни враждебности, ни интереса. Ничего нет. 
— Я хотел проведать тебя, хён, но если сейчас неподходящее время я приду позже, — Чонгук низко поклонился, лишь бы избежать взгляда мертвых черных глаз. 
— Что с твоим лицом? 
— Я просто... 
— Правду, — обрубил Мин. 
— Я облажался, Юнги, я колоссально облажался. Меня выгнали из компании, мне негде жить и я должен им девяносто миллионов вон, — на одном дыхании выпалил Чон, и тут же пожалел об этом. 
Уголок губ Юнги приподнялся в кривой усмешке, затем линия расплылась в широкую улыбку. Юнги издал кашляющий смешок.
— Прости, Юнги, я не должен был... Я уже ухожу. 
— Нет, постой. Дай мне минутку, — Мин уперся руками в колени и издал длительный, граничащий с истеричным вопль, который медленно перетек в маниакальный смех. Он поднял на Чонгука пустые глаза, в которых плясали смешинки: 
— Теперь это, блять, моя жизнь, да? Вселенная хочет этого от меня? 
— Юнги, ты меня пугаешь. 
— Погоди, я... сейчас, — он выудил из кармана мобильный и набрал неизвестный Чонгуку номер. Немного выровняв дыхание, он коротко произнес в трубку: 
"Намджун, обстоятельства поменялись. Я в деле."

========== Во всем виноват Чон ==========

Сентябрь, 2016 год, провинция Ульсан


***


Чимин стоял у двери кабинета Чой Юсона. В том же самом углу, в котором его оставили пятнадцать минут назад. Сердце колотится в горле, ладони скользкие от холодного пота. Это то, чего он хотел. То, к чему он стремился последние полтора года. Намджун должен был вернуться еще десять минут назад и завести его в кабинет, Чимин не знал, куда себя деть. В коридоре отсутствовала мебель, сверху из стены торчал пучок проводов, в котором запуталась камера видео-наблюдения. Несколько раз мимо него проходили люди, но никто не смел заворачивать в кабинет шефа. Воздух стал таким густым, что его легкие горели при каждом вдохе. 
Может, просто зайти? Или пойти искать Джуна? 
Беспорядочные мысли будто бились о внутреннюю поверхность его черепной коробки, отдаваясь глухим звоном в ушах. Он чувствовал беспомощную слабость в мышцах и ненавидел себя за это. Он не должен бояться. Не его. 
Чимин стиснул зубы, поднес руку к бордовому дереву тяжелой, тисненной двери и уверенно постучал, не давая себе времени на то, чтобы струсить и передумать. 
 "Войдите."
Блондин почувствовал, как все его внутренние органы рухнули к нему в ноги, которые предательски приросли к черному ковролину. Он слышал голос Чой Юсона всего единожды, и это был не он. Чимин постарался затолкнуть свои эмоции, включая страх, который затапливал все его существо поглубже и отворил дверь. 
Он видел этого человека впервые. Пронзительные лисьи глаза, будто сощуренные в вечной усмешке, черные, блестящие волосы зачесаны назад по последней моде, с идеально непослушной прядью, спадающей на лоб. Ладони обрамлены в изящные черные перчатки, едва достигающие запястий, будто для игры в бильярд. Широкую грудь в белой рубашке поперек перечеркивает грубая кожаная кобура, из которой торчит шероховатая рукоять пистолета. 
— Смелый мальчик. Не то мне уже наскучило наблюдать за вами, — незнакомый мужчина подбородком указал на журнальный столик у двери, на котором стоял монитор с изображением сигнала камеры из коридора. Чимин увидел на мониторе себя со спины, жалко застрявшего в проеме двери. 
Действительно... мальчик.
Мальчик, сам не до конца осознающий, что ввязался в мир взрослых и опасных людей. Страх, плотно запертый в жестяной коробочке где-то глубоко в груди начал просачиваться наружу. 
Кабинет был не совсем тем, что он представлял у себя в голове те три дня, которые он готовился к этой встрече. Где пуленепробиваемые сейфы, аквариумы с пираньями, столик с засохшими дорожками кокаина, где таксидермированные головы вымирающих животных и, самое главное, где Чой Юсон?
Мужчина прочел немой вопрос в глазах Чимина. Его взгляд медленно, по змеиному сполз с юноши, оставляя за собой дорожку мурашек на его коже, и перетек на пространство за дверью. 
— Он уже вас заждался, — на его губах заиграла знающая усмешка. Чимин не любил такие ухмылки, будто дьявол, сидящий на мостовом тросе, который вот-вот лопнет, будто паук, наблюдающий за последними взмахами крыльев бабочки, отчитывающих секунды до ее попадания в паутину. Ноги отказывались двигаться. Он думал об этом моменте почти восемнадцать месяцев, и вот он в полуметре от цели, стоит, трясется как сухой листок на ветру, со свинцовыми лодыжками. 
И тут в его нос ударил тошнотворный, сладковатый запах. Запах, который не должен быть знаком семнадцатилетнему парню. Запах гниющей человеческой плоти, за которым последовали удушающие пары формальдегида. 
Мужчина резко ударил кулаками по столу и вскочил с кресла. В его глазах плясали огоньки безумия: 
— Пак! — заверещал он, — Где ваше сраное уважение к основателю Могабэм-Пха?!{?}[прим. пер: 머리가 두 개인 뱀 (кор.) двухголовая змея, аббревиатура из первых слогов словосочетания, 파 - приставка (адапт. пер. - банда/группировка), ставящаяся в конце названий преступных группировок в Корее. ] 
Чимин всхлипнул, подскочил на месте и согнулся в низком поклоне. Новый угол обзора позволил разглядеть, что было в углу комнаты и источало приторный, удушающий запах - тело Чой Юсона.
Холодный, серый металлический стол совершенно не вязался с остальной мебелью кабинета, полупрозрачная голубая медицинская простыня едва прикрывала обнаженное, слегка распухшее тело и так нелепо контрастировала с коричневыми бархатными шторами на противоположной стене. Чимин побелел и уставился на труп. В голове клокотал единственный вопрос: Как? 
— Так пялиться совершенно не вежливо, Чимин, это все еще наш достопочтенный глава. Это ваша первая встреча? Поклонись, как полагает послушному хубэ{?}[младший (не обязательно по возрасту) по званию, должности, по положению сослуживец или учащийся младших классов/курсов, помощник.].
Чимин почувствовал, как крупная капля холодного пота скатилась с затылка вниз по его спине. Глаза незнакомца изучали каждый сантиметр его тела. Все его инстинкты так и вопили, чтобы он развернулся и бежал со всех ног. Горло и грудную клетку сдавило от страха. Медленно, словно марионетка, Чимин подошел к секционному столу{?}[также известен, как "стол патологоанатома", которые обычно используются в моргах при вскрытии] и склонил туловище в длинном, глубоком поклоне. Сзади раздался оглушительный хохот. Незнакомец согнулся пополам и впечатывал ладонь в стол при каждом смешке. Чимина затопило непонятно откуда взявшееся чувство стыда. 
— Простите, я не представился, О Сонбин, из крыла Кёнсаннам-До{?}[Провинция в Корее], готовлю здесь всё для нового главы, — мужчина насмешливо поклонился и подошел к изголовью стола, — Саджаним{?}[пер: уважительное обращение - Господин Директор/Господин Начальник] говорит, что вы были прилежным сотрудником, но он не успел похвалить вас, Пак, какая жалость! 
Кончики пальцев Чимина заледенели, глаза суматошно забегали по комнате. 
— Господин Чой позади вас, Пак, и он жутко недоволен вашей бестактностью.
— В-вы - Эсперанс{?}[В Могабэм-Пха одаренные делятся на классы, соответствующие их способностям. Класс медиумов был назван в честь знаменитой спиритуалистки Элизабет Хоуп, более известной, как Мадам д'Эсперанс, проводившей сеансы в конце 19-го века]? — обескровленными губами прошептал Чимин и, быстро ретировавшись, добавил, — Здравствуйте, господин Чой, мне... искренне сожалею о... вашей безвременной кончине. 
О Сонбин подошел сзади и обхватил затылок Чимина липкой, ледяной ладонью:
— Вы поклонились его телу, но забыли про его душу, — с этими словами он резко надавил на заднюю сторону его шеи, заставляя склониться в очередном поклоне. Чимин слышал о существовании Эсперансов, но никогда не видел одного в живую. И он был в ужасе. Ходили слухи, что они могли отправлять людей в иной мир одним взглядом. 
— Прошу прощения, саджаним, — его голос был едва громче шепота, на ресницах начали скапливаться соленые капельки слез. 
— Нет, это никуда не годится, Чимин. Вы заставили уважаемого человека ждать так долго, — брюнет, не обрывая контакта с шеей Чимина швырнул его на кресло в углу кабинета. Парень зажмурился и прижал дрожащие ладони к ушам. 
— Не бойтесь, Пак, я вас не трону, я лишь хочу помочь вам искупить вину перед господином Чой, — мужчина потрепал Чимина по макушке и присел на подлокотник кресла. Чимин чувствовал, будто его язык присох к небу и он задыхался. 
— Смотрите, Пак, мы с вами оказались в неловком положении перед господином Чой. Вы заставили его ждать. Вы устали, господин Чой? — О Сонбин резко поднял голову и уставился в пространство посреди комнаты. Его взгляд проследовал до кресла председателя. Брюнет наклонился, ухо Чимина обдало жаром чужого дыхания. 
— Глава говорит, что его ноги так устали, пока он ждал должного приветствия от вас, Пак, вы умеете делать традиционный массаж стоп? Думаю, это загладит вашу вину перед господином.
Сонбин сдернул простыню с ног трупа и подвинул кресло ближе к столу. Чимин почувствовал, как к его горлу подкатывает истерика.
— Ну же, председатель смотрит. 
Чимин кинул быстрый нервный взгляд в сторону, куда смотрел мужчина. Все... не так. Не так, как он хотел, не так, как он представлял. Все шло не по плану. Внезапно он почувствовал две большие, шершавые ладони на своих. Сонбин положил его руки на босую стопу трупа. "Помогите ему расслабиться, Пак". Заднюю стенку гортани и носовые пазухи обожгло кислотой - жалкие позывы пустого желудка. Позавтракай он сегодня, его бы вырвало на стильный, черный офисный ковер. 
Кожа ступней была холодная и липкая. Это осознание вызвало новый приступ спазмов в его желудке. Чимин видел мертвецов, он трогал их и переносил на себе. Он делал то, о чем будет жалеть и вспоминать в кошмарах всю жизнь, лишь бы оказаться в этой комнате, но все шло не по плану. Острый, лисий взгляд все еще обжигал его затылок, он едва сжал ступню и почувствовал, как верхний слой кожи председателя Чой заскользил вместе с его пальцами. Движение оставило за собой серо-фиолетовый мокрый след. Чимин зажмурился и взял себя в руки. Он просто переживет следующие адские минуты, выйдет из кабинета и составит новый план, просто надо дотерпеть еще несколько мгновений и пытка прекратится. Но когда он почувствовал, что под воздействием движений его пальцев, ногти на ногах трупа мягко погрузились глубже в подгнивающую плоть и из оставленных отверстий стал пузыриться желтоватый трупный сок, Чимина шумно и болезненно вырвало на собственные ботинки. Горло сдавило от бесполезных попыток протолкнуть несуществующую рвоту, ноздри обожгло желчью и его зубы противно заскрипели из-за кислоты, которая, смешавшись со слюнями, вязкими нитями свисала с его губ. 
Его содрогающееся плечо сжала обнадеживающая ладонь. 
— Молодец, Пак, теперь вторую.



Он позволил слезам скатиться по щекам только когда услышал щелчок закрывающейся за собой двери. Намджун ждал его в коридоре. 
— Не плачь здесь, пойдем, я отведу тебя к себе, — Намджун кинул быстрый взгляд на камеру видео-наблюдения и Чимин будто снова ощутил на себе взгляд О Сонбина. Он знал, что ублюдок наблюдает за ним сейчас. 
— Почему ты не пришел? — его голос предательски задрожал. Он не мог разглядеть выражение лица парня из-за пелены слез. 
— Мне сказали привести тебя сюда и оставить, я не знал, что он собирался делать. Что случилось, Чимин-а? Пойдем, нам надо тебя умыть, — Намджун взял его за руку, Чимин подавился немым вскриком и стряхнул с себя ладонь парня. 
— Не трогай меня, — прошипел он и широкими шагами направился в сторону офиса, Намджун поспешил за ним. На диване в кабинете развалился Джин, в глазах эта идиотская скучающая усмешка, которую так сильно ненавидел Чимин. Он прошел мимо, прямиком в сторону туалета, даже не удостоив его взглядом, и стал неистово оттирать противную, масляную липкость с ладоней. Его все еще трясло, от шока, страха и среди всего котла этих бурлящих эмоций зарождалась новая — ненависть.
— Знакомство прошло не так гладко? — наигранно невинно уточнил Джин. Намджун бросил на него испепеляющий взгляд. 
— Ты знал?! — прошипел Чимин, швырнув полотенце в коллегу. 
— О чем ты? Что произошло? Господин Чой... 
— Сукин сын мертв, и сейчас лежит на железном столе у себя в кабинете!
С лиц Джина и Намджуна в мгновение ока спала вся краска, глаза вытаращены, рты приоткрыты. 
— Ты уверен? — недоверчиво спросил Намджун, еще не осознавая весь масштаб того, что он только что услышал. Чимин одарил его взглядом, который так и кричал "Да, Намджун, я, блять, уверен". 
— Тогда что здесь делает клинер{?}[Клинерами в преступном жаргоне называют людей, которые "подчищают" места преступлений. Их работа может заключаться как и в буквальной уборке мест убийств, так и работа над избавлением или фабрикацией цифровых/финансовых следов преступников] из Кёнсаннам-До?
—  Его зовут О Сонбин, он сказал, что приехал подготовить все для преемника председателя Чой, — перед глазами Чимина снова всплыло лицо мужчины и он в очередной раз согнулся в судорогах. Намджун усадил его на диван и поднес к его губам стакан ледяной воды. Джин мягко положил руку на его плечо. 
— Все будет хорошо, Чимин-а, покажи, где злой дядя тебя трогал? 
— Джин, клянусь богом, я... 
— С каких это пор ты такой ранимый? Это же безобидная шутка. А если говорить серьезно, то не обращай внимания на его выходки. Я слышал о нем. О Сонбин терпеть не может одаренных. Он даже отказался пожать мне руку, когда я поздоровался с ним в коридоре. Явно из зависти, — усмехнулся Джин и Намджун закатил глаза. 
— Думаешь, все мечтают о... — начал он, но Джин его перебил: 
— Нет. Знаю. 
Только спустя несколько секунд они заметили, что Чимин трясется в приступе немого истерического смеха. 


Ноябрь, 2023 год, провинция Ульсан


***

Вечером в автобусе была невозможная толкучка, Чонгук прижался к нему сбоку и закрывал его макушку от надоедливых, слишком высоких по мнению Юнги людей. В его желудке постепенно переваривалась мысль о том, что ему предстоит сделать сегодня ночью, в голове ожесточенно боролись страх, совесть, логика и правосудие, перекрикивая друг друга, оглушая какофонией голосов. 
Я не смогу.
Я стану убийцей?
Нет, я просто приведу человека в квартиру.
Вдруг он опасен? Вдруг там не будет Намджуна и я останусь с ним один?
Откуда у парня моего возраста двадцать миллионов вон.
Если у него столько денег, почему он не наймет киллера?
Мне не стоит задавать так много вопросов, без этих денег нам с Хосоком конец.
— Юнги-хён! — Чонгук тряс его за плечи, — Выходим. 
Его сознание резко вынырнуло из бурлящей жижи переживаний. Из открытых дверей автобуса подул приятный осенний ветерок, люди начали нетерпеливо поглядывать на него и Юнги поторопился сойти с транспорта. Знакомые очертания деревьев подарили ему толику спокойствия.
— Я пойму, если ты передумаешь.
— Если умудришься дойти до дома молча, то я не буду спрашивать, за что тебя выгнали. 
Чонгук усердно кивнул, Юнги разглядел облегчение в его глазах, и поплелся в сторону сада. Ковер из порыжевших хвойных иголок и раскрошившихся листьев заглушал их шаги по мощеным брусчатым камнем тропинкам. Юнги и раньше задумывался о смерти, но подростковый максимализм, затем депрессивный юношеский фатализм никогда не давали ему полностью осознать, что на самом деле означает смерть. Что это не заявление, смелый поступок, метафора или какое-то трагичное событие. Смерть, как он сейчас ее трактировал — всего-навсего отсутствие жизни. Люди не закопаны в земле, их пепел не лежит в урнах в ритуальных комнатах, они не живут в сердцах и памяти людей, которым они были дороги. Их просто больше нет. Это озарение пришло к нему утром, когда он подумал о том, чтобы зайти в магазин и купить сигарет по дороге в ритуальный дом. Совершенно обыденная мысль, которая проскочила бы в его сознании незаметно в любой другой день, но утром она оставила неизгладимый шрам. Он не скучал по матери, не ненавидел отца, он просто хотел покурить, так как в его пачке осталось всего три сигареты. Когда-нибудь настанет день, когда от рассвета и до заката мама ни разу не навестит его в мыслях. Может, он будет слишком занят на работе, может, он будет проводить время со своей будущей семьей. Юнги не верил в жизнь после смерти, не признавал существование душ, но если бы они были, то в этот день душа его матери покинула бы землю. Затем наступит день, когда умрет он сам, умрет Хосок и его мама, умрет директор их школы, умрут все её одноклассники, коллеги, продавцы на рынке, у которых она покупала продукты, истлеют все ее фотографии и, в конце концов, государство удалит записи о ней за ненадобностью. И... будто человека никогда и не было. 
Юнги расковырял заусенец до крови и обратил взгляд вверх. Сине-черное осеннее небо, усыпанное мерцающими белыми звездами, обрамлено голыми ветвями исполинских деревьев. Он пока не решил, что для него означает это жестокое осознание. Новообретенная свобода или потеря какого-либо смысла? Он подумает об этом потом, когда думать об этом будет не так больно. 
— Ты голоден? — слова запершили в его горле после продолжительного молчания. Чонгук, похоже успевший уйти в себя еще глубже чем Юнги, испуганно дернул головой в его сторону. Брови сконфужены, в глазах опасение.
— Нет, это не вопрос с подвохом, мы уже почти дошли, можешь отвечать. 


В микроволновке неспешно вальсировали два стаканчика рамена. Юнги пялился на экран телефона в ожидании сообщения от Намджуна и чувствовал, что у него начинается заворот кишок. Если все пойдет по плану, то из-за него сегодня умрет человек. Педофил, маньяк, расчленивший ребенка, но все же, человек. Его легкие будто сжало невидимыми руками, каждый вдох борется против сдавливающего веса. Влажными от пота ладонями, он схватился за горло, отчаянно пытаясь привести дыхание в порядок. В голове, словно заевшая пластинка, вновь завертелись хаотичными кругами беспокойство, страх и самобичевание. Зрение словно сфокусировалось на щербинке в штукатурке на противоположной стене и мир начал расплываться по краям, создавая подобие искаженного тоннеля. 
Юнги вывело из транса внезапное прикосновение чужих рук, Чонгук придвинул к нему табуретку и повис на нем в медвежьем объятии. 
— Ты тоже можешь не рассказывать, хён, — прошептал Чонгук, и крепко сжал его руку. 

***


Низкие басы, доносящиеся из двух огромных колонок слева от Юнги грозили лопнуть его перепонки. Он нервно сжимал в руке пластиковый стаканчик с кислым виски, кубики льда давно растаяли, что сделало напиток слегка более омерзительным. Людям, танцующим около него с такими же стаканчиками в руках, кажется, было наплевать. Молодые люди неловко трясли конечностями, время от времени им удавалось попадать в такт битам заурядного клубного трека, танцы девушек наполовину состояли из попыток отвести ухажеров подальше. На краткую долю мгновения Юнги испытал толику зависти, у них есть время на деструктивные развлечения, деньги на алкоголь по завышенным ценам и достаточно друзей, с которыми можно провести вечер четверга в подобном месте. 
Погрузившись в собственные жалкие мысли, Юнги чуть не потерял из поля зрения Ан Сонгюля. Мужчина сидел за одним из столов, к которым обычно приставляли хостесс и, кажется опустошал уже шестой бокал сомэка{?}[Популярный корейский алкогольный напиток - соджу с пивом], техники смешивания становились все изощреннее с каждой порцией. Девушки хостесс с мертвыми глазами удивленно хлопали в ладоши. Около него было еще двое мужчин, Намджун не предупреждал о возможной компании и это делало задачу еще сложнее. Ему просто надо дождаться, пока Ан не останется один и просто действовать согласно плану. Совершенно идиотскому, если опираться на его сугубо личное мнение, хотя бы из-за тряпок, которые ему пришлось нацепить в машине по дороге в клуб. "Ты должен быть похож на диллера" - Юнги вспомнил слова Намджуна и закатил глаза. Выцветшее черное худи, на три размера больше социально приемлемого и драные черные джинсы с металлическими цепочками, с которых откололась краска. Ансамбль завершала засаленная шапка-бини и поношенные кеды. 
Жизнь продолжала пульсировать вокруг Юнги, пару раз к нему приставали слегка подвыпившие парни, бармены недовольно смотрели на его одинокий недопитый стакан. Экран телефона ожил под звук нового уведомления, Юнги разблокировал девайс и прыснул со смеху. "Доброй ночи, ребята, сегодняшнюю трансляцию придется отменить из-за проблем с оборудованием (*꒦ິ꒳꒦ີ) Но я обещаю вернуться в следующий раз с новыми, сочными идеями ヽ( ͡° ε  ͡°)♥". Может быть, еще пару недель назад он расстроился бы и пошел смотреть запись одной из прошлых трансляций, может, позволил бы себе немного расслабиться, допить этот чертов стакан давно теплого виски или даже познакомиться здесь с кем-нибудь. Но сейчас его взгляд был приклеен к Ан Сонгюлю, который как раз направлялся в туалет. Сердце бешено застучало о грудную клетку. 
Сейчас.
Юнги подавил желание развернуться и уйти из этого богом забытого места, но в ушах эхом отозвался голос Шиуна и его угрозы в сторону Хосока. Юнги стиснул зубы, дал знак парню сидящему за пару барных стульев от него и направился в сторону туалетов. 
— Не забудь, ты подходишь, просишь молли{?}[Альтернативное название/"Уличное название" экстази], молча протягиваешь купюру и уходишь, — перекрикивая оглушительную музыку сказал Юнги. Парень, на вид едва старше Чонгука закатил глаза и нетерпеливо кивнул. 
— И когда ты мне заплатишь? 
— Когда сделаешь то, что просят и не облажаешь. 
Он недовольно фыркнул, но продолжил следовать за Юнги. Ан Сонгюль облегчался у писсуара в смердящем блевотиной туалете. Светильник на сыром, пожелтевшем потолке был обклеен синим скотчем, из-за чего все в убогом помещении мерцало тусклым, бледно голубым светом. 
"Веди себя опасливо, но не пугливо. Ты должен выглядеть уверенно, как будто делаешь это уже в тысячный раз, но старайся сделать вид, что ты не хочешь посторонних глаз" - проинструктировал Намджун в машине по дороге в клуб, и Юнги не имел ни малейшего понятия, как он должен был делать все это одновременно. Он чувствовал себя идиотом. Однако сцена разворачивалась на удивление успешно. Юнги заметил, что Ан искоса заинтересованно следит за происходящим. Его глаза загорелись при виде бумажного квадратика, который Юнги вертел в руках, пока отсчитывал деньги. Он прислонился к стене и достал телефон, делая вид, что отправляет кому-то сообщение. Удочка закинута. Юнги втайне надеялся, что мужчина проигнорирует его, и он сможет со спокойной душой дожидаться, когда Шиун и два его прихвостня тихо-мирно зарежут его в подворотне у дома. 
— Эй? 
Клюнул.
Юнги лениво поднял взгляд и натянул на зубы знающую ухмылку. 
— Что толкаешь? — Ан вытер руки о брючины джинсов и неспешно направился в сторону Юнги. 
— Что интересует? — Юнги засунул руки в карманы худи, чтобы спрятать трясущиеся ладони. Осознание того, что он ведет диалог с детоубийцей и педофилом нагнало целую бурю противоречивых эмоций. Вид его мерзкого лица немного приглушил голос совести, изводивший его последние несколько часов. 
— Что ты продал этому парню? 
— Молли. 
— Неплохо, — хмыкнул он, — что еще, так скажем, присутствует в ассортименте?
— Соль, трава, кислота, бобы{?}[псевдонимы для "клубных наркотиков"], все за тридцатку. Накинете еще столько же - достану кое-что поинтереснее, — Юнги старался не давать паранойе просачиваться в голос. Ан заинтересованно изогнул бровь. Юнги продолжил: 
— Кэг, снег, стекло{?}[Героин, кокаин, метамфетамин]. 
Он не без удовольствия наблюдал, как медленно вытягивалось лицо мужчины по мере того как он перечислял слова, старательно вызубренные по дороге сюда. Ан запустил руку в задний карман джинсов и достал бумажник. Время увертюры. Юнги поспешно опустил руку мужчины и прошипел:
— Не здесь, я не таскаю с собой дерьмо третьей категории{?}[Существует пять категорий уголовного наказания за хранение и распространение наркотических препаратов. Вещества, которые упомянул Юнги, обычно относят к третьей. Галлюциногены из первого списка - к четвертой. Употребление наркотиков в Южной Корее может обернуться сроком до 10 лет лишения свободы, хранение и распространение - от пяти лет до пожизненного срока в зависимости от категории преступления]. Если хотите попробовать, то пойдемте со мной.
Юнги затаил дыхание и испытующе посмотрел в глаза Ану. В итоге любопытство все-таки сместило недоверие и мужчина с энтузиазмом кивнул. Остальные посетители туалета стали недоверчиво поглядывать на их подозрительную пару, Юнги поспешил завершить интеракцию и всучил в ладонь Ана бумажку с адресом. 
— Здесь, через час, приходите один.


***


— Как думаешь, он точно придет? 
— Я не знаю. 
— Откуда ты столько знаешь о наркотиках? 
— Гугл. 
— Что ты собираешься с ним делать? 
— Тебе лучше не знать. 
— Это твой дом? 
— Нет. 
— Откуда у тебя столько денег? 
— Юнги. 
— Хорошо. 
Их машина была припаркована в районе, который больше напоминал трущобы, чем улицу недалеко от центра города, где они находились. Юнги был здесь в первый раз. Перед ними расположилось небольшое двухэтажное здание, на первом этаже которого был заброшенный магазин морепродуктов, судя по вывеске. Улочку тускло освещал единственный фонарь, в его желтоватом свете слабо блестела паутина проводов, тянущаяся от одной крыши к другой. Красный кирпич, облицовывающий большинство зданий на этой улице давно почернел, пропитанный тяжелым смогом, местами виднелись болотно-зеленые пятна плесени. Несмотря на позднюю осень, погода на улице стояла довольно теплая, резко контрастируя с ураганными ветрами, носившимися в его голове. Намджун выглядел серьезным и сосредоточенным, пальцы нетерпеливо стучали по колесу руля. 
— Он опаздывает, ты точно дал ему верный адрес? 
— Да. 
Еще на несколько минут в машине повисла тяжелая тишина. Темнота, окружающая их постепенно сгущалась и грозила поглотить неприметную улочку целиком. Краем глаза Юнги заметил движения у верхушки уличной лестницы. Ан Сонгюль, Юнги сразу его узнал. Намджун заметно напрягся, костяшки пальцев, со всех силы обхвативших руль, побелели. Юнги понял, что уже не сможет его переубедить и, после утвердительного кивка, вышел из машины. На плечах повис рюкзак с деньгами. Он натянул капюшон пониже и зашел в здание. Ему просто нужно завести Ана на второй этаж и уйти оттуда. Внутри заброшенный магазин оказался еще более убогим, чем снаружи. В нос ударил удушающий запах пыли и рыбы, который, казалось, пропитал все стены. Битый стеклянный прилавок, дверца холодильника повисла на единственной целой петле. По полу разбросаны таблички с ценами на крабов, скумбрию и минтая. В углу, среди остальной сломанной мебели, стояло старое потертое кресло, которое выглядело так, словно может заразить тебя легочным грибком, если подойти слишком близко. Юнги оперся локтями о прилавок и напустил на себя безразличный, скучающий вид. Сзади раздался шум открывающейся двери. Ан действительно пришел один, судя по его шатающейся походке, он выпил еще не одну рюмку для храбрости. 
— Вы опоздали, — недовольно пробрюзжал Юнги, и кивнул в сторону лестницы, ведущей на второй этаж, — Туда. 
Мужчина виновато попятился, и после нескольких секунд неуверенных раздумий, двинулся вслед за ним. Юнги чувствовал себя палачом, ведущим заключенного на эшафот. Моральная дилемма сжирала его изнутри. Он все еще может предупредить Ан Сонгюля о том, что это ловушка, но сам факт того, что он находится рядом и разговаривает с педофилом и детоубийцей отвращал его до глубины души. Юнги до скрипа сжал зубы. Он сделает это. В конце концов он не имеет никакого прямого отношения к тому, что случится с этим человеком в следующие несколько часов. Перед ним стоит простая задача и он ее выполнит. 
Он завел мужчину в первую попавшуюся комнату и приступил ко второму акту представления. 
— Что случилось, — нервно спросил Ан, когда Юнги начал обреченно хлопать себя по карманам. 
— Черт, забыл кислоту в машине. 
— Что за кислота? — Ан напрягся, — я пришел за стеклом. Щенок, если ты собрался меня обдурить... 
— Ох, аджусси{?}[кор. - Обращение ко взрослому мужчине старше вас], не переживайте, простая аскорбиновая кислота, как в лимонах, — Юнги натянул на лицо самую милую улыбку, на которую только был способен, Хосок всегда говорил, что его глаза полумесяцы и десневая улыбка внушали обезоруживающее доверие, — Мет лучше растворяется в подкисленной воде. Можете пока закатать рукав, буду через минуту. 
Не дав мужчине и мгновения на то, чтобы возразить, Юнги быстрым шагом направился прочь из комнаты и прочь из этого проклятого здания. Намджуна уже не было в машине и Юнги не хотел думать о том, что это значит. 


***

Рюкзак с деньгами потяжелел в несколько раз, когда спустя около часа после того, как Юнги оставил Ан Сонгюля на втором этаже заброшенной рыбной лавки, ему пришло сообщение от Намджуна: "Я закончил. Не смогу прийти завтра на службу. Помолись за Джуи за меня. Напишу позже." На него резко накатилась волна осознания реальности произошедшего и его с шумом вырвало остатками рамена, съеденного с Чонгуком в неловкой тишине. Он попытался взять себя в руки, но здравомыслие медленно, но верно утекало сквозь пальцы, словно песок. Юнги осознал, что не сможет вернуться домой. Не сейчас. Не таким. 
Луна висла над водой, как одинокий фонарь в небе, ритмичный грохот волн о камни одновременно успокаивал и навевал тревогу. Пляж встретил его влажным, пронизывающим до костей ветром. Он поежился, но упрямо направился к линии берега. Мокрый песок проглатывал звук его шагов, казалось, что пляж тянулся бесконечно, каждая песчинка — свидетель бесчисленных историй, которые шептало им море с самого начала времен. Он вступил в воду, кроссовки тотчас наполнились ледяной водой, штанины промокли насквозь, когда Юнги встал на колени, опустил голову под воду и заорал, что есть мочи. Его слезы смешались с соленой морской водой, пальцы до крови сжали острую песчаную гальку. Где-то вдалеке кричала одинокая чайка, ее силуэт едва различим на фоне черного неба. Ему не стало легче, только физическая боль на крошечную долю секунды сравнялась с душевной. За эти пару дней произошло... слишком много. Юнги встал и ледяные ручейки стекали с его волос вниз по спине, пальцы онемели от холода и его трясущаяся челюсть отбивала громкую барабанную дробь. Может, имуги{?}[Существа, похожие на гигантских змей, которые защищают озера и помогают потерявшимся путникам. Имуги, прожившие тысячу лет становятся драконами.], обитающий в море гоарздо больше тех, кто живет в озерах. Может, он настолько огромный, что сможет сожрать Юнги целиком.
Он почти не осознавал, как выбрался из воды, как добрел до маяка и как на негнущихся конечностях дополз до служебного помещения под световой комнатой. Вся усталость двух последних бессонных ночей разом навалилась на него. Маяк встретил его ансамблем знакомых запахов: сладковато-соленый свежий бриз, мокрый известняк, который так сильно напоминал ему запах, который появлялся после дождя на лужайке их крошечного домика в Дэгу. Юнги не отрывал взгляда от урны с прахом мамы, в уголках глаз снова начали собираться слезы, но он тотчас пришел в себя и насторожился, когда заметил небольшой букетик белых хризантем{?}[Хризантемы, особенно белые считаются траурными цветами в Корее.] Юнги напрягся, все его чувства обострились, он заметил движение в углу помещения, будто кто-то поднялся с пола. Бездомный? Настоящий владелец маяка? 
— Господи, Юнги, что с тобой?
Чимин вышел из тени дальнего угла комнаты и обеспокоенно схватил его за плечи. Хоть и беспочвенно, Юнги почувствовал, будто кто-то вторгся в его дом. 
— Что ты здесь делаешь? — прошипел он и оттолкнул парня от себя. Лицо Чимина, пусть немного удивленное, осталось невозмутимым. 
— Тебя не было дома и я подумал... 
— Что? Откуда ты?.. Не важно. Проваливай.
На этот раз его реплика прозвучала не как угроза, а мольба. Только сейчас он осознал, как сильно он заколебался и хотел, чтобы весь мир оставил его в покое. Губ Чимина коснулась мягкая улыбка. 
— Технически, этот маяк - не твоя собственность и ты не можешь выгнать меня отсюда.
Юнги ошпарил парня ненавидящим взглядом и плюхнулся на пол перед стеллажом с прахом. Тело пробивала крупная дрожь, Юнги хотел остаться один и переварить все, что произошло за последние три дня. Он притянул колени к груди, обхватил их руками и уткнулся в них носом. Через секунду в него прилетело спортивной сумкой. Чимин сложил руки на груди и испытующе уставился на него. 
— Переоденься, там есть сухая одежда. Какого хрена ты вообще такой мокрый? 
Юнги хотел было начать отпираться, но он понял, что у него нет ни сил, ни желания придумывать остроумные отмашки, и он слишком устал, чтобы строить из себя осла. Вместо этого он недовольно буркнул "отвернись", и принялся копаться в сумке. Он еле содрал мокрые джинсы со своих ног и натянул серые, мягкие спортивные штаны, которые уже начали покрываться темными пятнами из-за воды, которая стекала с его огромной, уродливой толстовки. 
— Я отказываюсь это надевать, — возмущенным тоном проворчал он, и Чимин согнулся пополам от смеха, когда увидел, что Юнги держит его компрессионный топ-безрукавку кончиками пальцев, будто бы он был радиоактивным. 
— Это для балета, — смахивая слезы, объяснил Чимин. 
— У тебя есть что-нибудь... не для балета? 
Спустя пару минут в комнате вновь воцарилась тишина. В среднем отсеке сумки нашлось теплое, флисовое худи и пара шерстяных носков. После еще нескольких бесплодных попыток выгнать Чимина, Юнги сдался, засунул руки в подмышки и попытался не думать о том, насколько ему холодно. Попытался не думать о том, как сильно он хотел спать. Он выглядел таким же мрачным и неприветливым, как и старая служебная комната. Стены, давно не знавшие ремонта, покрыты трещинами и отслаивающейся краской, пол, который успел покрыться новым слоем пыли и засохшего мышиного дерьма. За грязными, местами разбитыми окнами начала разыгрываться настоящая буря, ветер гудел, как проклятый, обрушиваясь на хлипкие стекла с такой силой, что, казалось, они вот-вот вылетят из рам. Черная вода вздымалась высокими волнами, которые с грохотом разбивались о скалы у подножия маяка. На сотую долю секунды, в комнате стало светло, будто днем - молнии затанцевали над морской толщей. Юнги клонило в сон, но он боялся закрывать глаза, боялся, что он уснет, боялся того, что может случиться после. 
— Кажется, мы застряли тут еще на пару часов, — поежившись, произнес Чимин. Его голос дрожал то ли от холода, то ли от неуверенности.
Ветер стучал в разбитые окна, как призрак, искавший убежище, а далекий гул волн напоминал о неумолимом хаосе за стенами маяка. Чимин сидел, укутавшись в свою тонкую куртку, словно она могла защитить его от холода, который исходил не столько от погоды, сколько от враждебности Юнги. 
— Зачем ты здесь? — он смотрел на Чимина сквозь призму горьких воспоминаний об их общем прошлом. Чимин поднял взгляд, его глаза были похожи на затуманенную поверхность озера в ночи.
— Сегодня ночь на третий день, я подумал, что стоит принести ей цветы. 
В горле Юнги встал ком. Сердце болезненно защемило. Он забыл. Забыл, что должен был провести эту ночь с ней. 
— Пришел напомнить мне, какой я ужасный сын? —  ядовито выплюнул он. 
— Еще хотел я увидеться с тобой. 
Юнги немного оторопел, из груди вырвался нервный смешок. Иногда ему казалось, что Чимин делает все ради забавы, просто чтобы посмотреть, что случится, скажи, или вытвори он что-то неожиданное. И, по его мнению, это был как раз такой случай. 
— Откуда ты узнал, что я не дома? 
— Чонгук. 
— Понятно, — он сделал в голове пометку оторвать уши Чону, когда вернется домой, — Зачем?
— Помнишь тех парней, которые напали на нас в саду? 
Юнги поднял брови и бросил на Чимина усталый и разочарованный взгляд. 
— Окей, прости, знаю, что помнишь. Так вот, кажется я придумал, как достать деньги.
— Премного благодарен, но во-первых, это - не твое собачье дело, во-вторых, я уже разобрался с проблемой. 
Юнги не смог отказать себе в удовольствии посмаковать вид вытянувшегося от удивления лица блондина, но Чимин ретировался и вновь натянул на себя маску безразличия. Однако Юнги все равно смог уловить едва заметные признаки раздражения и, может даже гнева: парень поджал губы и сжал челюсть так, что мышцы шеи ощутимо напряглись. 
—  Не делай ничего тупого, — сухо процедил он. 
— Повторюсь, Чимин, не твое собачье дело. 
— Я просто хотел помочь, —  блондин обреченно уронил голову на колени и устало вздохнул, — Извини. 
— Тебя никто не просил. 
Слова Чимина, сказанные в ответ растворялись в грохоте шторма и дождя, он пытался вспомнить, о чем они говорили, на что он был так зол, откуда в его душе поселился всепоглощающие стыд, страх и сожаление. Он чувствовал, как его глаза начинают слипаться, и с каждым мгновением становилось все тяжелее держаться за ниточку реальности. Юнги опустил голову на руки и опустил веки всего на мгновение, чтобы смахнуть усталость. Когда он попытался открыть глаза, вернуться в пыльную служебную комнату заброшенного маяка, мир начал уходить у него из под ног. Отдаленно, на отголосках сознания он чувствовал, что кто-то трясет его за плечи, чей-то голос звал его по имени, но звук доносился будто из под воды. Он хотел ответить, но все вокруг него начало плыть. В его голове начали проноситься обрывки чужих мыслей и воспоминаний. Он попытался открыть рот, чтобы крикнуть, но воздуха не хватало.
Когда Юнги вновь открыл глаза, он обнаружил, что больше не находится в маяке. Было ли это все сном? Он стоял на краю оживленной улицы, города, который он видел впервые, торговцы выкрикивали со своих прилавков, протягивая спелые груши и редьку, люди, спешившие по своим делам отмахивались от пучков зелени, которыми размахивали продавцы. Древнего вида старичок сидел прямо на тротуаре, меж его босых ног расположилась засаленная газовая горелка, на которой он топил крошечный сотейник сахара и продавал ребятне, собравшейся вокруг дальгону{?}[Сахарные соты. Традиционное карамельное лакомство. Обычно в еще горячем карамельном кружочке, готовящий продавливает разные фигуры, чаще всего круг или звездочку, и при застывании печенье так-же становится детской забавой, где надо вырезать форму из кружочка, не разбив ее.]
Запахи поджаренных специй вскружили ему голову, солнце беспощадно пекло, приятно грея его кожу. Матери вешали на своих недовольных подростков бесконечное количество пакетов и крошечных свертков, таща их от одной лавки к другой. Нос Юнги защекотал аромат сладкой выпечки и он быстро обнаружил его источник - в соседнем ряду стоял небольшой киоск с бунгоппанами{?}[С корейского переводится как «рыбный хлеб». Это симпатичные сладкие пирожные в форме рыбок, которые делают из вафельного теста.] на палочке и он осознал, что чертовски голоден. В кармане свободных льняных брюк нашлось пару монет номиналом в пятьсот вон и он уверенно направился к пожилой женщине, ловко оперировавшей дюжиной вафельниц. Она задорно посмотрела на него и спросила: 
— Один с пастой из красной фасоли и один с шоколадом, Чимин-щи? 
Лишь спустя пару мгновений Юнги осознал слова женщины. Он судорожно посмотрел на свои руки, нет, не свои, это не его кожа, не его пальцы. Юнги бросился к ближайшей витрине, в отражении виднелось напуганное лицо Чимина, только... он был младше. Гораздо младше. Волосы, еще черные, беспорядочно рассыпаны по лбу, детская припухлость еще не сошла с щек и, самое главное, глаза, еще такие невинные и наивные. 
Нет... Нет, нет, нет. Не сейчас, не его.
Юнги, на грани истерики стал колотить себя по лицу, одну пощечину за другой, стараясь заставить себя проснуться. Он был Чимином. Его сердце бешено колотилось при мысли о том, что это могло значить, о том, что могло произойти. В его голове начали возникать воспоминания, которые не были его собственными — воспоминания о доме, о маме с папой, о Джинсоне. С каждым каждым ударом он все глубже погружался в память о дне, который Чимин старался забыть. Он видел себя - нет, Чимина, стоящего перед Джинсоном. Из его глаз катились крупные, горькие слезы, дрожащие губы складывали слова, которые он не мог различить за оглушающим звоном в ушах. Сцена разыгрывалась перед его глазами снова и снова. Юнги зажмурился, закрыл уши ладонями, что есть сил и рухнул на колени посреди улицы. Толпы покупателей проходили мимо него, будто бы его не было, пока в толпе не замельтешило знакомое лицо. 
— Джинсон, — прорыдал Юнги и кинулся в сторону брата, но тут же оторопел. Джинсон, обычно такой добрый, заботливый и... живой, смотрел на него разгневанными, ненавидящими, белыми глазами. Серая, обрюзгшая кожа вздрагивала при каждом его неровном шаге. Сердце Юнги пропустило несколько ударов, страх сковал его тело, будто холодные, липкие щупальца. 
— Ты убил меня, — прорычал Джинсон и бросился на Юнги. Ледяные пальцы обхватили тонкое, детское горло, почерневшие ногти впивались в нежную кожу, оставляя глубокие царапины. Юнги почувствовал, как волосы на затылке слиплись от крови, мертвые глаза Джинсона недвижно уставились в его собственные, губы от которых остались лишь одни лоскутки тлеющей плоти растянулись в угрожающем оскале. Толпа, будто один единый живой организм игнорировала его, совсем не замечая разыгрывающуюся сцену. Юнги в отчаянии пытался схватиться за мелькающие мимо ноги, лодыжки и ботинки, но они растворялись в его руках. В голове пронеслась абсурдная мысль: "У него такие маленькие руки", но очередной глухой стук затылка об асфальт быстро вернул его в себя. Он чувствовал, как лопаются капилляры в его глазах, как стенки горла слиплись от нечеловеческой силы, сжимающих их рук, не пропуская и крупицы спасительного воздуха. Сквозь какофонию толпы Юнги едва мог различить обвинения Джинсона: "Это твоя вина. Ты продал меня. Мама никогда не простит тебя, если узнает, что это ты убил меня. К горлу подступила рвота, горячая, обжигающая кислота хлынула через нос, Юнги казалось, что он захлебывается, что он тонет. 
— Это...
— Юнги!
— твоя...
—Юнги, остановись.
— вина.
— Пожалуйста, проснись...
Внезапно, голоса в его голове стихли. Все стихло. Рынок вокруг него растворился, пропал шум толпы, треск деревянных панелей и стоны оконных рам под натисками безжалостного ветра. Буря давно закончилась, из-за низких слоистых облаков едва проглядывали лучи предрассветного солнца. Юнги вскрикнул и распахнул глаза. Он проснулся оттого, что его тело билось в конвульсиях. Юнги с трудом поднял раскалывающуюся голову и увидел Чимина, лежащего на полу маяка, бледного и неподвижного.
— Чимин? — шепотом вырвалось у него. Его голос осип и был едва слышен. Сердце сковал парализующий страх. Что он натворил? Юнги дополз до Чимина, и по его коже пробежала волна леденящего холода, вторившая обжигающему чувству вины. Шея блондина почернела от синяков, горло и пальцы окровавлены, будто он пытался растерзать его, чтобы глотнуть хоть капельку спасительного воздуха. Казалось, что время замерло, каждая секунда тянулась словно вечность. Его залитые кровью глаза устремлены туда, где Юнги лежал еще мгновение назад и, самое пугающее - Чимин не дышал.
    Комментарий к Во всем виноват Чон
    сори за долгое отсутствие, айм бэк и планирую вплотную приступить к фф :3
вся информация в футноутах взята онлайн, если где-то что-то отображено неправильно, пожалуйста, сообщите мне в отзыве или в личном сообщении. Надеюсь вам понравилось :D

========== Точка невозврата ==========

Вся история вселенной, с момента её зарождения состоит из триллионов крошечных, казалось бы совсем незначительных событий, переплетенных друг с другом в запутанную паутину реальности. Юнги был поражен теорией эффекта бабочки с тех самых пор, как услышал о ней в каком-то когда-то популярном научно-фантастическом фильме. Каждый человек, наверное, задумывался, какое, казалось бы, незначительное решение, или неважное обстоятельство сильнее всего повлияло на его жизнь. И несправедливая, жестокая реальность такова, что никто и никогда не получит ответы на эти вопросы. Слишком много переменных, слишком много паучков в этой паутине, каждый из которых плетет все новые и новые нити с каждой пролетающей мимо секундой. Но что делать, когда события происходят за границами этой паутины. Реальны ли они? Могут ли они повлиять на происходящее внутри паутины? Юнги получил свой ответ довольно неожиданно. На пыльном дощатом полу служебной комнаты заброшенного маяка, где он отчаянно пытался вспомнить как правильно делать непрямой массаж сердца и искусственное дыхание человеку, чьи губы давно остыли. Казалось, время остановилось вместе с дыханием Чимина. Юнги осознал, что он плачет только когда почувствовал, как горячая влага собирается у него на ключицах. В голове гудели сотни лихорадочных мыслей, ни одной полезной, лишь животный страх и всепоглощающее чувство вины затопили его сознание. С губ слетали немые мольбы, он не мог стать причиной смерти сразу двух человек за один день. 
Он не знал, сколько прошло времени с того момента, как он очнулся от кошмара, но казалось, что секундная стрелка возобновила свой ход тогда, когда Чимин сделал первый судорожный вздох. Парень зашелся в приступе шумного, хриплого кашля и Юнги рухнул на пол рядом с ним, по вискам стекали слезы облегчения. 
— Урод, ты чуть не сдох, — обессиленно, одними губами прошептал Юнги. 
— Эмм... Извини? — голос Чимина больше напоминал болезненные хрипы. Юнги вспомнил, что видел бутылку воды в спортивной сумке Пака и, медленно, словно в патоке, пополз в сторону дивана. Тело отозвалось мучительной болью, на затылке будто всю ночь отбивали чугунные сковороды, глазам потребовалось несколько секунд, чтобы мир перестал раскачиваться. Собрав последние силы для координации мелкой моторики рук, ему удалось выудить обвешанную нелепыми наклейками бутылку из переднего кармана сумки. Глаза Юнги наткнулись на совершенно растерянные, испуганные, залитые кровью глаза Чимина, когда он приподнял его голову и поднес горлышко к потрескавшимся губам. Парень сморщил нос и в очередной раз прокашлялся. 
— Пей. 
— Это теплый редбул. Он там уже третий день. 
Юнги закатил глаза, отбросил бутылку и попытался встать. 
— Я вызову скорую. 
Чимин схватил Юнги за штанину и скорчился от боли. 
— Нет. Я в порядке. Просто помоги мне дойти до машины. 
Юнги был готов взвыть от бессилия. Где-то, на отголосках сознания, какая-то часть его переживала, что когда инициальный шок спадет, Чимин начнет задавать вопросы, на которые Юнги не был готов дать ответы. Просто потому, что у него их не было. Он посмотрел на свои худые коленки и на пять этажей металлической приставной лестницы, тянущейся до входного помещения маяка и тяжело вздохнул. 
— Я тебя не дотащу. 
Чимин прыснул со смеху, но его лицо тут же перекосилось гримасой боли.
— Даже если мы придумаем, как спуститься, я не смогу довезти тебя до города, у меня нет прав. 
Настала очередь Чимина глубоко вздыхать:
— Нам нужна помощь. Может, позвонить Чонгуку? 
— Я не собираюсь втягивать его во все это. Вчера парень выглядел так, словно вот-вот спрыгнет с моста Годжэ.
— С ним все в порядке? — голос Чимина испуганно дрогнул. 
— Я не стал давить. Расскажет, если захочет. 
Чимин сглотнул. 
— Как насчет твоего дружка? 
— Он приедет и добьет тебя. Как насчет твоего? 
— Тэ, наверное, с ума сойдет... Но, наверное, он наш единственный выбор, — Чимин вздохнул и потянулся в карман за телефоном. 
Юнги поспешил ретироваться. Его рюкзак валялся на полу недалеко от того места, где он очнулся пару минут назад, скомканным, мокрым кульком рядом лежала одежда, которую вчера ему дал Намджун. Внезапно на него напали воспоминания вчерашнего дня, он стиснул зубы и попытался стряхнуть мерзкое, липкое чувство вины и страха. 
— Мне нужно идти. 
На лице парня не двинулся ни один мускул. 
— Почему ты не дал мне умереть? 
Юнги застыл. Его глаза лихорадочно забегали по деревянным доскам пола, в отчаянье пытаясь найти, за что зацепиться. Он боялся смотреть на Чимина. Когда Юнги снова смог взять дыхание под контроль, он сухо произнес:
— Я... мне нужно в похоронный дом, — дрожь в голосе едва не выдала тщательно скрываемую панику. Однако тон был был твердым и безразличным. 
Чимин поджал губы. Юнги сжался под взглядом залитых кровью глаз. Его в очередной раз окатила волна стыда. Блондин попытался подняться с пола, но его конечности отказывались подчиняться. Через несколько жалких попыток ему удалось опереться о старый, видавший лучшие дни диван перед стеллажом. Его движения подняли облачко пыли и пылинки затанцевали в лучах предрассветного солнца.
— Если так не терпится от меня избавиться, можешь выкинуть меня в окно, — без нотки сарказма в голосе прохрипел Чимин. Он сидел на полу, спиной к стенке дивана, запрокинув голову на сиденье. Юнги обессиленно рухнул на пол и посмотрел на черный воротник синяков, украшавших его шею. На мокрые дорожки слез, перечеркнувшие его щеки. Юнги хотел сбежать. Забыть этот проклятый день. Забыть Чимина и никогда больше с ним не пересекаться. Зачем он пришел сюда? Зачем он лезет туда, куда его не звали. Какого хрена он, казалось бы за один день, превратился из мучителя в мученика? 
— Ты можешь подождать, пока придет Тэ? Я боюсь оставаться один, — дрожащим от слез голосом попросил Чимин. 
— Я уверен, он уже скоро...
— Я знаю, что это был ты. 


***


— Чонгук сказал, что ты не ночевал дома, — в глазах и голосе Хосока была уже не обеспокоенность, а мольба. Юнги тяжело выдохнул и отвел взгляд. На алтаре успело скопиться несколько горсток пепла. Он хотел было смахнуть излишки, но лишь втер сажу в белоснежную скатерть. Чонгук поспешил поставить на испачканный участок поднос с новыми благовониями и бросил виноватый взгляд на Юнги, он прошептал беззвучное "Прости" и поспешил ретироваться в общий зал.  
— Я... был занят, — жалкая попытка отмахнуться делала его оправдание еще более подозрительным. Каждый раз, когда он закрывал глаза, перед ним возникал образ обглоданного трупа отца и черная от синяков шея Пака. Это... не могло быть случайностью...
— Интересно, чем же, — Хосок пробурчал себе под нос, собирая засохшие лепестки цветов, успевшие опасть за последние пару дней. У них осталось около получаса, чтобы освободить поминальную комнату - служба подходила к концу. На мгновение ему стало интересно, где похоронят отца, захочется ли ему когда-нибудь посетить его могилу. На отголосках сознания разыгрывалась паника, что вот-вот в соседнюю комнату занесут портрет Ан Сонгюля и он услышит рыдания его семьи. Он методично сворачивал узкие цветные ленточки, украшавшие алтарь, вымыл вазы, в которых стояли цветы, потушил свечи и засунул апельсин, одиноко закатившийся за табличку с именем к себе в карман. Юнги чувствовал тяжелый взгляд друга у себя на затылке и не мог собрать в себе достаточно сил, чтобы поговорить с Хосоком. 
— Я виделся с новым знакомым, — технически, это была правда, однако Юнги все равно ощутил укол совести. Губы Хосока превратились в плотную, бледную полоску, меж бровей пролегла глубокая морщинка, но спустя секунду его взгляд смягчился. 
— Юнги, я не могу и начать представлять, как ты сейчас себя чувствуешь, как справляешься, но тебе обязательно делать это в одиночку, — Хосок мягко приобнял его за плечи и Юнги уткнулся носом в воротник его рубашки, спустя пару секунд он почувствовал еще одну пару рук у себя на лопатках. Чонгук втиснулся в их человеческий кокон: "Не забывай, тебе еще предстоит стать лучшим продюсером страны". "Мира!", хихикнув, исправил Хосок. Юнги почувствовал, как тайфун в груди слегка улегся. 
— Погодите... мне нужно сделать еще кое-что, — Юнги высвободился из клубка рук и, неловко пятясь, вышел из комнаты. В коридоре плач из соседних комнат слышно чуть лучше, находиться там чуть больнее, но он направился в комнату, в которой царила гробовая тишина. Он оторопел под взглядом маленькой девочки, которая смотрела на него с траурного портрета. Сестра Намджуна. Сегодня её некому оплакивать. Её алтарь был печально похож на алтарь его мамы, такой же пустой, книга подписей и сожалений осталась нетронутой - лишь назойливая формальность, благовония давно потухли, воск выгоревших свечей затопил их подставки. 
Он поклонился портрету, вытащил из кармана бумажку, которую дал ему Хосок и зачитал молитву за благополучное путешествие маленькой души в рай. Время этой службы также подходило к концу и Юнги решил собрать все вещи, которые могли иметь для Намджуна сентиментальную ценность и сложил их в небольшую холщовую сумку и отдал девушке-администратору у входа на случай, если он придет за ними. Теперь эта комната снова готова к новой трагедии. 
Дорога домой казалась... странной. Юнги не мог подобрать более подходящего слова. О внутреннюю сторону черепной коробки бился навязчивый вопрос: "Что теперь?". Все документы оформлены, обряды соблюдены, молитвы зачитаны. Что теперь? Вернуться в квартиру, готовиться к куче тестов, которые он пропустил в университете? Столь обыденные действия казались абсурдными на фоне событий последних нескольких дней, оскорбительными по отношению к его маме. Он еще не переварил мысли о своих снах, о том, что это все означает для него, для его окружающих. О том, что так не бывает...
Возможно люди придумали все эти обряды, чтобы не сойти с ума? Забили самые тяжелые несколько дней после потери близкого человека бессмысленными, мудреными условностями, чтобы дать людям цель, понятный алгоритм действий, чтобы те не слонялись, утопая в горе. Юнги пока не определился, ненавидит он это все, или благодарен, что это существует. 
Из раздумий его выдернула внезапная остановка машины, он услышал, как захлопнулась дверь заднего сиденья — Хосок оставил Чонгука недалеко от университета. 
— Говорит, что устроился на вечернюю подработку в "Цыплятах Шина", — Хосок ответил на немой вопрос в глазах Юнги. 
— Он рассказал, зачем ему деньги? 
Хосок помотал головой, и устало опустил лоб на рулевое колесо. 
— Надеюсь он не вляпался в какое-нибудь дерьмо, — устало пробормотал он, — Кстати о дерьме, что будем делать с теми уродами из парка? Я поговорил с отцом, он может дать нам около четырех миллионов. Может, они отстанут, если дать им часть денег, и потом мы понемногу вернем... 
— Я... разобрался с этим, — неохотно выдавил из себя Юнги. Из груди Хосока вырвался нервный смешок. 
— Ты либо умудрился заработать двадцать миллионов за три дня, либо убил тех придурков. У тебя кишка тонка для второго варианта, и будь первый правдой — ты бы не торчал в Ульсане, — он испытующе посмотрел на друга. Юнги казалось, что его голова, его грудная клетка вот-вот разорвутся от переполняющих их эмоций. Весь мир, будто сжался в одну маленькую точку между его глазницами и к нему наконец-то начало приходить осознание, что ничего больше не будет, как прежде. И перед ним встал выбор: втягивать его во все это, или нет. 
— Я познакомился с одним человеком. Ему была нужна помощь и я ему помог... И мне за это заплатили, — Юнги раздумывал над каждым словом, слетающим с его губ, филигранно отмеряя количество информации, которые позволят ему избавиться от лишних вопросов и не потерять друга в процессе. Но для него все еще остается загадкой, какие умозаключения привели Хосока к следующему выводу: 
— Ты переспал с каким-то мужиком за деньги?!
Юнги не стал долго думать.
— Да. 
"Так легче" решил он про себя и едва смог сдержать смешок, когда брови Хосока взлетели и затерялись в его рыжей челке. Впервые за полторы недели ему наконец-то захотелось искренне рассмеяться и он решил заняться этим, как только выйдет из машины. 
— Осуждаешь? — Юнги приподнял бровь и Хосок испуганно замотал головой из стороны в сторону. Решив, что уже и без того гореть ему в аду, он напустил на себя загадочный вид и, сняв рюкзак с плеч, продемонстрировал содержимое Чону. Его рот медленно сложился в идеальную "о". 
— У тебя же... не будет всяких психологических травм после этого? 
Юнги пожал плечами: 
— Не знаю. Надеюсь нет, — он внезапно вспомнил выражение лица Ан Сонгюля за секунду до того, как он вышел из той комнаты. О том, что скорее всего его лицо сейчас серое, безжизненное, со стеклянными глазами. 
— Тебя же не заставляли тебя делать то, чего ты не хотел? — аккуратно спросил Хосок. 
— Мы были в заброшенном рыбном магазине. Но я не делал ничего "необычного", — Юнги сделал кавычки в воздухе и с забавой наблюдал, как Хосок медленно проходит через пять стадий принятия. 
— Я хочу, чтобы ты знал... что я тебя поддерживаю и не осуждаю, и ты всегда можешь прийти... 
— Хочешь, мы перестанем об этом говорить? — перебил его Юнги и Хосок облегченно кивнул. 

Покидая родной город мамы, в котором проходили поминки Юнги думал не о её смерти, а об её молодости. Какими людьми были её друзья, что о ней думали учителя в школе, кто ей нравился из красавчиков-знаменитостей того времени. Она часто пересматривала "Беглецов", наверное, это был Чха Сынвон. Он корил себя, что никогда не интересовался такими мелочами о ней. Если души ушедших действительно живут в сердцах живых, то она будет "жить" лишь отчасти, только в образе "мамы" из его размытого детского представления о ней. Корил себя за то, что некоторые драгоценные воспоминания омрачены призмой подростковой заносчивости, которую он позволял себе время от времени... Когда думать о её жизни стало больнее, чем думать о её смерти, Юнги позволил себе заплакать. Впервые с момента её смерти он, кажется, в полной мере осознал, что он действительно, на самом деле больше никогда её не увидит. 
Он вздрогнул от внезапного прикосновения — Хосок положил ладонь ему на плечо: 
— Хочешь, я сам схожу? Мы почти приехали. 
Юнги шумно шмыгнул носом и отрицательно покачал головой. Хосок настоял на том, что будет присутствовать при передаче денег. Отпирания он, конечно же, проигнорировал, поэтому было решено: идут вместе. 
Осень начала окрашивать сад Тхэхваган в мириады желтых, рыжих и коричневых оттенков. Накануне проморосил мелкий дождик, покрыв листья вековых деревьев блестящей глазурью. Солнце давно зашло и в крошечных лужицах отражались уличные фонари и далекие звезды. Недалеко журчала местная речушка, устье которой, в паре километров отсюда впадало в Восточное море. Юнги зажмурился от удовольствия, вдыхая прохладный ноябрьский воздух, пропитанный запахом мокрой земли, лесного перегноя, эфирного аромата хвойных иголок и едва уловимым солоноватым морским бризом. Вдоль тропинки расположился уличный киоск с гонконгскими вафлями и нос приятно защекотал запах печеного сладкого теста. 
— Ты сегодня ел? — спросил Хосок, как бы ненароком изучая аляпистое меню с несуразными шрифтами. Он всегда говорил, что чем уродливее меню — тем вкуснее кухня и за много лет их дружбы Юнги убедился, что Чон был прав. Он остановил свой выбор на хот-доге с горчицей и сокрушенно наблюдал за тем, как Хосок мечется между дюжины начинок. 
— Большую вафлю с пастой из красной фасоли и шоколадом, — в конце концов объявил он и сердце Юнги пропустило пару ударов. Интересно, Чимин в порядке? 
Владелица киоска принимала только наличные и Хосок покосился на рюкзак на плечах Юнги. 
— Как думаешь, они заметят, если мы вытащим десятку? 
Юнги понял, что даже не пересчитывал, верную ли сумму дал ему Намджун. 
— Там двадцать миллионов десятитысячными. Это около... — на пару секунд лица обоих стали олицетворением обозначения двухзначного IQ, — Ну точно больше тысячи купюр. Не думаю, что они будут пересчитывать, — заключил Юнги. 
— Хорошо, что никто из нас не пошел на технарей, — расхохотался Хосок и впервые за долгое время Юнги позволил себе рассмеяться. 
Они дошли до обговоренного места встречи, уплетая дымящееся в ночной прохладе горячее тесто и в желудке наконец-то появилась приятная, теплая тяжесть. Еще пара минут и он наконец-то сможет вернуться к своей нормальной, скучной жизни. Он вернется в университет, поможет Чонгуку разобраться с его проблемой в агентстве, будет навещать маяк и маму время от времени, навсегда забудет о том, что произошло с его отцом и больше ни разу в жизни не заговорит с Пак Чимином. Звучит... звучит, как хороший, мать его, план. 
— Они здесь, — Хосок закинул в рот последний размякший кусочек вафли и отряхнул руки о штанину Юнги. Пять минут... Пять минут и это все закончится. 
К ним навстречу вальяжно шагал Шиун и его двое упырей лениво плелись чуть позади. Юнги почувствовал, как заныли еще не успевшие зажить синяки и ссадины. Хосок заметно напрягся и сжал ладонь Юнги, встав слегка позади него. За мгновение до начала передачи, он услышал ободрительное:
— Все будет хорошо, хён, ты — самый смелый человек из всех, кого я знаю. 
Юнги сжал ладонь Чона в ответ и бросил на Шиуна уверенный взгляд.

***

— Ты закончил? — хриплый голос Пака сквозил раздражением и недовольством. Джин не закончил. Он рухнул на колени, схватившись за живот и сотрясаясь в конвульсиях от смеха. 
— Он реально просто взял и убежал? Я просто не могу поверить... что нас чуть не заменили... тобой, — задыхаясь, наконец выдавил он, — Вложить столько усилий и так обосраться, Пак. 
Джин осмотрел небольшую комнатку, видавшее виды полу-жилое, полу-рабочее помещение, мебель такая старая, что, казалось вот-вот разрушится, едва ее кто-то коснется, давно вышедшая из строя панель управления, покрытая рыжими и зелеными пятнами, разъедавшими металл. Однако, несмотря на древний вид, в комнате было достаточно чисто: окна, украшенные деревянными шпросами тщательно вымыты, на плюшевое кресло из 60-х накинут современный вафельный плед, линолеум, пусть местами и рваный - был чистый. Его глаза зацепились за стеллаж, покрытый белой, облупившейся краской, на полке которого стояла урна и рядом валялся букетик уставших гвоздик. Чимин проследовал за его взглядом и почувствовал, как вспыхнули его щеки. Джин иронично надул губы: 
— Столько усилий. И что, он просто... убежал?
Чимин процедил сухое "да" сквозь стиснутые зубы и Джин занялся в новом   приступе насмешливого хихиканья. 
— Знаешь, я слышал от Суён, что твои родители бросили тебя в младенчестве и тебя подобрала прелестная семья стеклоочистителей, — ядовито выдал Пак. Джин напустил на себя вид скандальной обиды. 
— А Джуну нравится мой смех. 
— Если ты насрёшь в рамочку — Джун повесит ее на стену, — огрызнулся Чимин, — Ты собираешься вытаскивать меня отсюда или нет? 
Сокджин закатил глаза и вытащил из сумки, перекинутой через плечо несколько карабинов и плотный нейлоновый трос. Швырнув снаряжение Паку, он не без удовольствия стал наблюдать, как блондин, шипя и проклиная все, на чем стоит весь белый свет обвязывает вокруг талии страховочный узел. Его взгляд скользнул чуть выше, к синякам на шее Чимина. 
— Вижу, ты выяснил, как работает его сила? 
— Я не собираюсь делиться информацией о своём лиде. 
— Ты же в курсе, что господин Чой подписал его передачу нам? 
— Тогда нет, я не выяснил, как работает его сила, — буркнул Чимин, закрепляя последний карабин за спиной. Он перекинул конец веревки через одну из перекладин лестницы и вручил конец Джину. 
— Я поделюсь профайлом Мина, если пообещаешь, что не отпустишь, — Чимин произнес побежденным тоном. 
— Кто же знал, что Хаунд{?}[Хаунд/Бладхаунд - кодовое имя Чимина в организации. Никнейм был выбран в честь породы собак-ищеек.] боится высоты, — поддел Ким, но все же поклялся, демонстративно приложив ладонь к сердцу, что не отпустит веревку, однако Чимину не понравился нехороший золотистый блеск в глазах парня.  
Чимину удалось спуститься до середины четвертого этажа практически без приключений, не считая ноющих мышц и горящих, словно опущенные в серную кислоту легких. Он посмотрел наверх, чтобы убедиться, что трос, карабин и Джин еще на месте и понял, почему тот так легко согласился на его условия. Зрачки прожгли две золотые вспышки и маяк пропал у него из под ног. Вместо него, в сотне метров под ним сверкали городские огни: тысячи фар проезжающих мимо машин, какофония светофоров, неоновых вывесок и снующих туда-сюда людей. Кончики его ступней выступали с узкого парапета двухсотого этажа неизвестного небоскреба. Чимин прилип спиной к стене и забыл, как дышать. Откуда-то сверху раздался хохот Джина. 
— Вытащи меня отсюда! — прорычал он, однако его голос раздался на несколько октав выше, чем планировал Чимин. 
— Мы договаривались только на трос, — омерзительно издевательским тоном протянул парень. 
Это все не по настоящему. Я все еще в маяке.
— Ты знаешь, мы не можем применять силу друг против друга, — последняя отчаянная попытка образумить этого психопата. Чимин позорно вскрикнул, когда в него чуть не врезался иллюзорный голубь.
— Не вижу здесь господина Чоя, который мог бы мне запретить. 
Если бы у Чимина был пистолет — он бы выстрелил. 
Чимин насчитал двадцать две минуты и восемьдесят девять перекладин, пока спускался до первого этажа маяка. Джин каким-то образом исказил его восприятие пространства и ему казалось, что он поднимается выше с каждой ступенькой, пройденной вниз и теперь его дико тянуло блевать. Тело трясло от боли, горло будто драли раскаленными прутьями и пальцы на его руках отказывались разжиматься — так сильно он хватался за перекладины. Он рухнул на пол, когда наконец-то почувствовал землю под ногами и лишь тогда Джин соизволил развеять иллюзию. Чимин с ненавистью наблюдал, как золотые искорки тухли и сквозь пелену пробивалась истинная картина мира. Он в очередной раз чуть не присоединился к праотцам, когда увидел, что на него обеспокоенно пялится знакомое лицо. 
— Господин Ли? 
— Во плоти, — очередной смешок Джина, который уже успел спуститься, раздался прямо у него под ухом. 
— Ты привёл хилера?{?}[Ли Хэчон — член организации. Обладает способностью полностью излечивать любые не смертельные травмы людей и животных.]
Джин гордо кивнул. 
— И ты не подумал дать ему вылечить меня до того, как мне пришлось спускаться сорок метров по приставной лестнице?
— Подумал. Но решил, что так будет веселее.

***
По спине Юнги скатилась холодная капелька пота. Расковыривая заусенец на большом пальце, он с затаенным дыханием наблюдал, как сального вида мужчина справа от Шиуна пересчитывает пачки денег в рюкзаке. Он думал о том, заметно ли на ощупь, что одна из пачек тоньше на одну купюру. 
— Все в порядке. 
Значит, не заметно.
— Теперь сгиньте, — выплюнул Юнги и сделал шаг в сторону Хосока. Шиун закинул рюкзак на плечо и демонстративно почесал подбородок. 
— Уже хочешь сбежать, Мин? — в голосе мужчины заиграла наигранная наивность. Юнги почувствовал, как по его спине, лопаткам и ребрам пробежался табун мурашек, тело сковал холод и страх, а ноги будто приросли к земле. 
— Я отдал вам долг отца, теперь отъебитесь, — его голос опустился до тихого, но уверенного предупредительного шепота, что, казалось, только еще сильнее повеселило мужчин.
— Просто, понимаешь, Юнги, — Шиун стал картинно заламывать руки, — Ты такой... удобный. Такой послушный. Мы сказали тебе принести деньги и, посмотри на себя, словно верный, безмозглый пес ты пришел туда, куда я тебе велел, тогда, когда я тебе велел и принес столько, сколько я тебе велел. Мне не хочется расставаться с тобой, Хэнгуни{?}[Широко распространенная кличка для собак в Южной Корее. пер.: Счастливчик]. 
 Краем глаза заметил, как Хосок, стоящий чуть позади, судорожно сглотнул и сделал шаг назад. Его лицо потеряло всякую краску, глаза метались от Шиуна к Юнги. 
— Двадцать миллионов за три дня... Не каждый так сможет. Но я не буду жадным, Хэнгуни. Я буду присылать к тебе Ингу каждые две недели, и он будет забирать от тебя подарочки для меня. По миллиону вон. Неплохо я придумал, да? — Шиун расплылся в самодовольной улыбке и шагнул ближе. Юнги заметил, как блеснуло что-то в его руке — нож.
— У меня больше нет. И не будет. Вы не оставляете мне выбора, — Юнги искоса посмотрел на нож в руках мужчины. Если он не даст отпор сейчас, то они никогда не отстанут от него.
— Выбора? Мин, ты никогда не был тем, кто делает выбор. Ты просто выполняешь приказы. А теперь... — он поднял нож.
Юнги сделал резкий шаг в сторону, его рука потянулась за камнем, лежащим на земле. Но прежде чем он успел его схватить, Ингу, возникший словно из ниоткуда толкнул его в бок, и Юнги потерял равновесие, упав на колено. 
— Юнги! — сзади послышался крик Хосок, он отступил назад, на секунду Юнги показалось, что он даст деру. 
— Хосок! Камень! — прорычал Юнги, с трудом поднимаясь, несмотря на жгучую боль в колене. Его взгляд метнулся к Хосоку, полному ужаса и нерешительности.
— Я... я... — голос Чона дрожал, трясуещейся рукой он потянулся к булыжнику у своих ног, его взгляд был прикован к Шиуну. Юнги дружил с ним уже больше десяти лет. За напускной бравадой скрывались нотки панического страха. До сих пор единственные стычки, в которые попадал Чон можно было разрешить особенно лихим брейкдансом.
— Мин, прими совет, если собрался показывать зубки, то в следующий раз приводи на встречу кого-нибудь посмелее, — рассмеялся мужчина. Его взгляд потемнел, уголки рта искривились в нехорошей ухмылке. Буквально мгновение, металл блестнул в воздухе и лезвие ножа вонзилось в плечо Хосока по самую рукоять. Парень взвыл и рухнул на землю. Взгляд Юнги метнулся на самодовольное лицо Шиуна, рука, будто по наитию, нащупала на земле увесистый булыжник, который уронил Хосок, и он одним метким ударом направил его на свидание с виском оппонента. 
Но он опоздал. Камень куда-то пропал из рук. Его влажная, шероховатая поверхность сменилась на гладкую, теплую кожу, обивающую рулевое колесо. Лобовое стекло выглядело так, словно хулиганы пообломали дворники еще много лет назад. Серую массу из мертвых мошек и пыли размывали капли зачинающегося дождя. Юнги внезапно вспомнил, что у него нет прав, но он тысячу раз наблюдал за тем, как его друг водит машину. Мимо пролетали дома и улицы, которые казались ему отдаленно знакомыми. В машине пахло пыльным поролоном, пропитанным запахом пота и дешевых сигарет. Юнги отнял одну руку от руля, чтобы пошарить по карманам в поисках заветной пачки. Бинго. Одним ловким движением он выудил мятую сигарету и зажег ее о прикуриватель, и локтем опустил окно водительского сидения. В салон ворвался жаркий и липкий летний воздух. Где-то далеко зазвучали мысли, что сейчас должен быть ноябрь и он должен помочь Хосоку. Но мысли быстро пропали, он даже не помнил, кто это. Это не важно. Ему надо торопиться — Суин написала, что ужин готов. Он должен был быть дома еще пару часов назад, но прямо перед его уходом коллеги шлепнули об его стол колоду игральных карт и поставили парочку баночек пива, которое все еще держало его сознание в состоянии приятной полудремы. Одна партия хато{?}[Традиционная карточная игра] превратилась в три, затем в пять, Юнги умудрился заработать восемьсот тридцать очков и поставить новый рекорд офиса. Начальник Шин пошутил, что если бы он продавал страховки с тем же упорством, то давно стал бы самым богатым человеком в компании. Юнги хмыкнул и постучал пальцами по рулю. Их страховки никто не покупает потому что они ни черта не покрывают, а не потому что он — дерьмовый продавец. Но продавец он действительно дерьмовый. Он убедился в этом за девять лет работы в компании, где чуть ли не на ежедневной основе слышал, что с такой рожей ему только в бандиты. 
Юнги сделал очередную затяжку и медленно выпустил дым из легких. Запах горелого табака смешался с запахом мокрой, свежескошенной травы. Дождь стал набирать обороты, крупные капли с глухим стуком разбивались о лобовое стекло, мягкое шуршание шин по влажному асфальту, болтовня прохожих, гул моторов проезжающих мимо машин и крики чаек, где-то далеко-далеко. Юнги и не заметил, как  к этой какофонии присоединился нарастающий вой сирены пожарной машины. В ужасающей близости от его дома. От его Суин. Он утопил педаль газа в пол и прилип к рулю, стараясь как можно скорее разглядеть дом за поворотом. Чертова многоэтажка перекрыла собой половину мира. Над верхними балконами клубились клочки черного дыма. Нет. Нет, нет, нет. 
Через десять секунд он стоял на подъездной дорожке перед своим полыхающим домом. Домом, который в считанные минуты превратился в ад. Пламя ревело, поднимаясь к небу, как голодные, дикие звери, пожирающие всё на своём пути. Он не знал, была ли Суин внутри, но он не мог ждать пожарных, время было не на его стороне.
Суин! — закричал он, рывком открывая дверь. Тёплая, почти обжигающая волна жара обрушилась на него. Дым клубился, заполняя каждый угол, словно осьминог, тянущий свои щупальца в его нос, глаза и рот. Он зашелся в приступе раздирающего горло кашля и сразу же почувствовал, как его лёгкие обволок раскаленный воздух. 
Шаг за шагом температура становилась все более невыносимой, пламя пожирало мебель, пол, стены. Он прокладывал себе путь через развалины их некогда уютного дома, превратившегося в филиал ада на земле. Языки пламеня стали лизать и его — его ноги, руки, лицо. Юнги взвыл от боли, из груди раздавались клокочущие рыдания, но слезы высыхали еще до того, как успевали коснуться его щек. Суин нигде не было, она не откликалась. Он чувствовал, как кожа начинает пузыриться и лопаться, но двигался вперёд, как в кошмаре, из которого невозможно проснуться. Стены сжимались, словно волчья пасть, в ушах стоял непрерывный гул пламени и, казалось, что весь мир кричит от боли.
В его сознании мелькали воспоминания: тихие вечера у телевизора, смех, теплота её рук. Всё это сейчас тонуло в огненной бездне. Он кричал её имя, но его голос терялся в оглушительном реве пламени. Отчаяние захлёстывало его, и сердце сжималось от безнадёжности. Когда он дополз до лестницы, он перестал узнавать собственные руки: кожа была багрово-черным месивом, местами лопалась, разбрызгивая кровь, которая запекалась и тут же лопалась снова. Ногти на некоторых пальцах отскакивали от плоти, будто шелуха от семян подсолнуха. Если Суин еще жива, то она должна быть в спальне на втором этаже. Пол обжигал ноги даже через обувь. 
Второй этаж оказался настоящей преисподней. Огонь, казалось, смеялся над его беспомощностью, обхватывая его со всех сторон. Он увидел её — Суин, отчаянно дергала раскаленную ручку окна, пытаясь открыть его, чтобы спастись. Её лицо было покрыто сажей, глаза полны ужаса. Она заметила его, и в её глазах вспыхнула надежда: 
— Шиун! — её рыдания едва различимы в реве пламени. Юнги рванулся к ней, но огонь ударил по нему с новой силой. Он кричал от боли, чувствуя, как он поглощает его живьём. Он потянулся к ней, всего на долю мгновения, кончиками сгоревших пальцев он коснулся ее и в этот момент потолок обрушился. Тяжёлый обломок ударил его по голове, и всё погрузилось в темноту.

***

— Суин! — завопил он, вскакивая с места в незнакомой постели. Комната плыла, бледное пятно перед глазами начало складываться в очертания знакомого лица: 
— Нет, Чимин, — представилось пятно и Юнги почувствовал, как темнота забирает его обратно.

========== Секреты, разговоры и кот ==========

Письменный стол был завален всяким хламом: старые счета на оплату, коробка из под стикеров, заполненная флешками, обертки из под кимпабов из магазина напротив и куча папок с досье кандидатов, две аккуратно отложены в сторону - файлы Мина и Хвана. Намджун глубоко вздохнул. Одного Чимин бы простил, но двоих... Намджун знал, что Пак готовил почву еще для трех человек, но Юнги и Минсок были его долгосрочными проектами, он говорил шефу, что нашел нечто действительно стоящее с этими двумя. 
Он решил отложить эти мысли на потом, сейчас надо подготовить операцию. Чимин писал в отчете, что Мин чрезвычайно мнительный, закрытый и агрессивный, придумать действенный план будет сложнее, чем для других кандидатов, и если убрать всю аморальность происходящего, Намджуну даже нравилась стоящая перед ним задача. Надламывать людей? аккуратно тянуть за ниточки и перестраивать их так, как было нужно компании становилось слишком просто и... откровенно скучно. Помахать пачкой денег перед их носами, устранить нескольких лишних человек, и кандидат становился винтиком в их системе, но Мин... он слишком ценный кадр. Он должен думать, что сам принимает решения, что это он контролирует ситуацию. Им давно не попадался киллер и они не могли позволить себе потерять еще одного. 
— Задумчивость тебе к лицу, — голос Джина резко выдернул его из мыслей. Мужчина вошел в кабинет так, будто владеет каждым квадратным сантиметром этого здания. 
— Зачем ты ему рассказал? 
— Хотел увидеть его кислую рожу, — Джин пожал плечами, расстегнул пуговицу пиджака и мягко приземлился на диван, закинув ногу на ногу. 
— Надо было устроить официальную встречу с руководством, сделать все по протоколу, — челюсть Намджуна напряглась, голос стал тверже. Несерьезность Джина порой раздражала. 
— Рано или поздно он все равно передал бы их нам, — Джин закатил глаза и начал рыться в ящиках под журнальным столиком, — Неужели у тебя нет нормальной выпивки? 
— Нравится тебе это, или нет, но наша работа полностью зависит от Пака, ты уже забыл, как нам приходилось работать до его появления? — Намджун устало потер лоб, вытащил из своей тумбочки бутылку такчу{?}[ корейский традиционный алкогольный напиток молочного цвета со сладким вкусом, крепостью от 6,5 до 7 %. ] и поставил её перед Джином. 
— Я надеялся на что-то вроде виски.
— А я надеялся, что ты прекратишь пить в середине дня. Тебе стоит поговорить с Паком и объяснить, что мы не имеем никакого отношения к передаче дела Мина. 
В глазах Джина заплясали нехорошие искорки. 
— А я скучаю по тому времени, когда в команде инициации были только мы с тобой, — уголки его губ едва приподнялись, в темно-карих, почти черных глазах появились янтарные всполохи. 
— Джин, прекрати, мы договаривались... 
Но было слишком поздно. Кабинет перед глазами Намджуна растворился и перед глазами возникла картинка, которую "показывал" Джин. Их общие воспоминания. 
— Помнишь дело И Юно?
Картинка поменялась, он снова вернулся в этот кабинет, но шестилетней давности. Он сидит за этим же столом, кулак уперт в подбородок, на лбу пролегли тяжелые борозды. Джин сидел на углу дивана, перебирая стопку бумаг. Они спорили о чем-то, Намджун ударил кулаком по столу и с силой развернул ноутбук к Джину - на экране фотография Юно, болтающегося на веревке, привязанной к водосточной трубе в его ванной. Джин швыряет кипу бумаг на пол, в два коротких шага преодолевает расстояние, разделяющее их и впивается в губы Намджуна своими. Приподняв парня за бедра, он сажает его на край стола, руки рвут верхние пуговицы черной рубашки...
— Прекрати, — отрезал Намджун, в слепую нащупал степлер на столе и швырнул его в сторону дивана. Раздался возмущенный вскрик. Видение резко растворилось. 
— Тебе не понравилось? — нарочито невинным голосом произнес Джин, золотые искры в его глазах погасли, оставляя за собой лишь черную бездну. 
— Ты обещал, что не больше не будешь проделывать это на мне, — устало выдохнул Намджун, потирая виски, после видений Джина у него всегда начинала раскалываться голова. 
— Ты все еще думаешь обо мне, когда дрочишь? 
Во рту Намджуна пересохло. Четыре года назад, когда они завершили свою первую самостоятельную инициацию, они пошли в бар напротив его старого дома и крепко напились. Точнее, он крепко напился и признался в том, о чем жалеет по сей день. 
— Слишком много о себе думаешь, — Намджун закатил глаза.
— Слишком много - это ровно столько, сколько я заслуживаю, — фыркнул Джин и выудил телефон из кармана.
Он решил не пререкаться с Джином, особенно тогда, когда речь заходила о его самолюбии - гиблое дело. Сейчас перед ним стояла куда более важная задача. Господин Чой всегда говорил, что те, кто поддерживает фразу "Куй железо пока горячо", идиотами, ленивыми оппортунистами, ничем не отличающихся от мартышек, которые радуются упавшим с пальмы бананам. Чой Юсон клал бруски в печь для обжига и заливал расплавленный металл в нужную ему форму. Чой младший, возглавивший Могабэм-Пха после смерти отца не перенял его холодной мудрости и организация переживала не лучшие времена. По крайней мере по мнению Намджуна, который привык к безукоризненному порядку, Джин же процветал в сумбурном хаосе и отсутствии четкой иерархии при новом главе. Намджун боялся за будущее организации, но Могабэм-Пха пережила смену пяти лидеров, ни один из которых не ушел в отставку из-за преклонного возраста или потому что нашел новое хобби. 
Намджун устало потер глаза и обновил вкладку почты. На экране замелькал бесконечный список отчетов, запросов, доносов и инвойсов. Последние восемь сообщений были от Нам Донхёна. Джин заметил, что Намджун раздраженно закатил глаза и решил отвлечься от телефона. 
— Кто-то достает моего горячего начальника? — Джин надул губы. Обычно его раздражали подобные выходки, но в этот раз это... сработало и Намджун почувствовал, как к его щекам приливает краска.
— Помнишь вчерашнего мужика из актерского агентства? — он поправил монитор так, чтобы были видны только его глаза, — Написывает со вчерашнего дня, интересуется, почему ему отвалили шестьсот кусков, чтобы он сходил в клуб и старый рыбный магазин. Спрашивает, не собираюсь ли я повесить на него какое-нибудь преступление и подставить его перед полицией. 
— А ты собираешься? 
— Нет. 
— Ну и шли его куда подальше. 
— Спасибо за бесценный совет, — мертвым тоном пробормотал он и получил в ответ воздушный поцелуй. 
— Если он тебя раздражает, мы можем с ним разобраться.
— Мы не можем убивать всех, кто нам не нравится. 
— Джун-и, мы в мафии. Мы буквально можем, — промурлыкал Джин и снова уткнулся в телефон. Еще несколько секунд Намджун походил на карпа, выброшенного на берег, то открывая, то закрывая рот, пытаясь подобрать подходящий ответ, которого, по сути и не было. Джин технически прав. Он не знал, раздражает ли его несерьезность напарника, или он ей завидует. 
— Тебе разве не надо где-то быть? 
— Вечером надо съездить в Дэгок-ри... Оу, и Чимин просил забрать его с мыса Канджольгот часа три назад.
— Почему ты? И что он там забыл? 
— Точно не помню, вроде Мин напал на него и теперь он не может двигаться. И он позвонил не Сону, а мне потому что Май сказала, что они с Паком, оказывается поссорились во время прошлой миссии. Помнишь, когда они потеряли того новичка. Уверен, тогда был виноват Чимин... — затараторил Джин, но Намджун не услышал ничего, кроме первой фразы. 
— Погоди, что?! 
— Ну, Сону, в принципе, адекватный парень, да и Май нет причин врать... 
— Господи, Джин, замолчи. Что ты имеешь в виду под "Мин напал на него"?
— По любому Чимин сам виноват, — Джин закатил глаза и откинулся на спинку дивана. В руках снова возник телефон. 
— Сейчас же езжай туда и разберись, что произошло. Мы не можем допускать внезапных вспышек. 
— Джун-и, не трать зря нервы. Нам же выгоднее, чтобы он быстрее осваивал свои силы и чаще применял их. То, что он делает это на Паке — только приятный бонус. 
— Джин, клянусь, если ты не...
— Все-все, успокойся, иначе заработаешь себе морщины и несварение, — Джин помахал телефоном перед его лицом, — Уже спрашиваю адрес.  
Намджун уронил голову на стол, считая обратно от десяти. В свои двадцать восемь, работая с Сокджином почти одиннадцать лет, он давно заработал и то, и другое. 

***
Деревянная ложка глухо стучала о дно керамической миски. Две пары глаз испытующе провожали каждую ложку кимчи чиге до его рта. Он сидел, опираясь на старую, резную спинку кровати, которая выглядела так, словно её телепортировали из 30-х годов прошлого столетия. Вся мебель будто была перенесена из той эпохи. В углу комнаты расположился круглый столик на кованных ножках, на который едва помещался исполинских размеров цветочный горшок, из которого росли листья монстеры диаметром с голову теннисной ракетки. С потолка свисали половина дюжины кашпо в веревочных сетках, с пышной, вьющейся хедерой{?}[комнатное растение, похожее на лиану], которая грозила захватить всю комнату. Пол устилал темный, ореховый паркет, который складывался в мудреную геометрическую мозаику. Небо за окнами в резных деревянных рамах было настолько глубокого синего цвета, что только осталось гадать, поздний ли сейчас вечер, или раннее утро. Напротив него расположился небольшой диван, плюшевая обивка с тартановым узором цвета индиго удивительно сочеталась с рыжеватыми деревянными деталями в комнате. Но самым интересным видом были те, кто сидел на этом диване: Хосок с Чимином — максимально далеко друг от друга, каждый вцепился в свой подлокотник, метая молнии то в Юнги, то друг в друга. Вопросы и крики поднялись, как только он открыл глаза пару минут назад. Он пообещал на все ответить, как только они дадут ему поесть в тишине. Но густой, красный бульон уже заканчивался, а ответов всё еще не было. 
— Закончил разглядывать здесь все? — раздраженно поинтересовался Чимин, когда ложка в последний раз клацнула о пустое дно миски. Юнги кивнул. 
— Очень красиво, — соврал он.
— Спасибо. 
Юнги старался не смотреть на Пака, стыд за утреннее фиаско прожигал его изнутри, но он успел заметить, что его шея больше не черная и глаза перестали напоминать два красных озера. Хосок, все это время нервно грызущий кожу на кончиках пальцев, напоминал осьминога, которого посадили на ёлку в середине января. Он не помнил, как он сюда попал, какие события предшествовали тому, что он сидит и есть суп в квартире неизвестной ему пенсионерки.  
 — Как ты себя чувствуешь? — неловко выдавил Чон, когда понял, что никто не собирается говорить первым. Юнги осознал, что чувствует себя... замечательно. Лучше, чем когда либо на своей памяти. Синяки от множественных побоев не отзывались тупой болью при малейшем движении, мышцы были приятно отдохнувшими и чуть ли не пружинили, готовые к движению, будто никогда не были обремлены физической активностью. Мигрень, успевшая стать его вечной спутницей не сковывала голову тугим ободом, прошла даже та дурацкая колющая боль в легких, которая отстреливала в спину чуть ли не при каждом вдохе, из-за которой Юнги панически боялся идти к пульмонологу, так как интернет говорил, что у него рак легких. Он потянулся и с удивлением обнаружил, что его позвоночник не сопроводил движение звуком снопа сухих веток, брошенных в костер, но заметил, что Чимин наблюдает за ним с самодовольной усмешкой и ретировался. 
— Нормально, — пробормотал он. 
— Тогда, будь добр, ответь на один вопрос: какого хрена это было?! — его голос сорвался на крик под конец реплики.
— О чем ты? И вообще, почему никто из вас не говорит, что произошло, как мы тут оказались, где мы, что тут делает он?! — он махнул рукой в сторону Чимина, еле скрывая раздражение в голосе. Пак выглядел так, словно был искренне позабавлен ситуацией. 
— Это его квартира, — Хосок ответил шепотом и ткнул пальцем в сторону Пака. И Юнги окончательно запутался. Внезапно, словно вспышка молнии, в его голове возникли отрывочные воспоминания прошлой ночи. Парк, мокрая земля, рукоять ножа, торчащая из плеча Хосока. Глаза Юнги расширились от ужаса, он вскочил с кровати, бросился в сторону дивана, схватил Чона за воротник хлопковой футболки и резко одернул ткань вниз, оголяя основание шеи. На месте, куда вошло острие ножа остался лишь бледно-розовый шрамик, длинной в пару сантиметров.
— Мне выйти? — Чимин прокашлялся с противоположного края дивана. 
— Заткнись, — рявкнул Хосок. Вены на висках пульсировали болезненными толчками, и с каждым из них в его голову будто возвращались воспоминания. 
— Ты действительно ничего не помнишь? — Хосок немного успокоился, истеричные нотки в его голосе пропали.
— Я помню, что кто-то пытался тебя зарезать, — пробормотал Юнги. 
— И я их не осуждаю, — хмыкнул Чимин. 
— Как... твое плечо... — Юнги неосознанно протянул пальцы к Чимину, но вовремя одернул руку, — И твоя шея... те синяки...
— Погоди, это с ним ты спал за деньги? — в голове Хосока произошла мгновенная математика. 
— Стоп, ты так достал деньги?! — выпалил Чимин. 
— Юнги, откуда он знает про деньги? — брови Хосока сошлись на переносице, а голос упал до конспиративного шепота. Юнги казалось, что его голова сейчас лопнет. Хосок усадил его обратно на кровать и положил тяжелую ладонь на его грудь, постепенно успокаивая его дыхание.
— Тихо. Потом разберемся. Давайте по порядку: мы вышли с поминального дома, поехали в парк и встретились с Шиуном, — аккуратно начал Хосок. Юнги стал вспоминать: Чонгук неловко мнется в машине, они оставили его около забегаловки с жареной курицей, неловкий разговор в машине, запах дождя и моря в парке, гонконгские вафли, Шиун, запах горелой плоти... Кто такая Суин?...
Юнги заметил, как Хосок побелел, его губы превратились в тонкую, бескровную полоску, глаза - черные озера расширенных зрачков - уставились в пустоту. Чимин так же заметил, что Чон резко онемел и решил взять продолжение рассказа на себя. 
— Потом этот хер пырнул твоего друга, прямо-о вот сюда, — он нежно постучал пальцем по основанию шеи Хосока, — Кровищи было тьма, забрызгало его, тебя, Шиуна, — невозмутимо произнес Чимин и, окончательно растеряв всю краску в лице, Хосок рухнул в обморок, шлепнувшись лицом об паркет и со скрипом проехал на нем вперед, пока в конечном счете не принял горизонтальное положение. Юнги кинулся поднимать Хосока, половину лица которого украшал ярко-красный ковровый ожог. Откуда-то сверху послышалось недовольное ворчание Чимина: "Он делает это уже в третий раз."
— Может, поможешь? — рявкнул Юнги, прикладывая пальцы к шее Хосока, прямо под нижней челюстью, чтобы проверить наличие пульса. 
— Господин Ли? Опять! — крикнул Чимин и в дверном проеме появился доисторического вида старичок, чопорно засеменивший в их сторону, неразборчиво причитая на ходу. Он был одет в укороченное льняное чогори{?}["Верх" от ханбока] с кипельно-белым воротником и безукоризненно выглаженным килем. Просторные брюки на высокой посадке в цвет верха делали его похожим на персонажа исторической дорамы и нелепым контрастом на фоне Чимина, с его крашеными волосами, безразмерным худи с кучей нашивок и плюшевыми спортивными штанами. 
— Господину Чону стоит меньше нервничать, — недовольно произнес он сухим тоном и положил ладонь на макушку Хосока. Юнги хотел было возразить, но вместо этого с отвисшей челюстью наблюдал, как кожа на лице парня затягивается с невероятной скоростью, и к щекам снова приливает кровь. 
— Вы только что положили руку на его голову и его раны зажили... — озадаченно констатировал Юнги тоном, которому мог бы позавидовать шимпанзе с патологиями в когнитивном развитии.
— Вы очень наблюдательны, господин Мин, — снисходительно произнес старик так, будто говорит о чем-то само собой разумеющемся. С тугим скрипом, но шестеренки все-таки закрутились в голове Юнги. 
— Это вы меня... и Хоби... и его... — Юнги захлопал себя по еще пару часов назад отбитым ребрам, и пальцем указал на плечо Хосока и шею Чимина, — Вылечили?
Получив утвердительный кивок, Юнги склонился в низком поклоне: "Спасибо вам большое, харабоджи{?}[Дедушка - пер. (корейский)]". Мужчина, кажется, не привыкший получать такую бурную реакцию на свои услуги засмущался, и перевел взгляд на Чимина: 
— Господин Пак, вы так и не показали мне, где в вашем жилище находится алтарь. Думаю, седжу-син{?}[Седжу-син — это божества-хранители дома, особенно в традиционных корейских верованиях. Они отвечают за защиту домашнего очага и семьи в целом.] вашего очага передаст мою благодарность седжу-син домов господина Мина и господина Чона, — старик рассмеялся над собстенной шуткой.
Чимин озадаченно потер макушку, "Сейчас что-нибудь сообразим" пробормотал он себе под нос и стал медленно шагать по комнате, собирая в охапку предметы с полок: декоративную ароматическую свечу, небольшой кактус в керамическом горшочке, две круглые миски и подгнившие фрукты из холодильника на кухне. Он взвалил это все на табурет у дальней стены, выудил из кармана зажигалку и поджег фитилек. Розовый воск с ароматом лаванды закапал на кожуру яблока. "Та-да" протянул он и придвинул табурет к господину Ли. 
— Это издевательство над духами, господин Пак. Молодые люди не понимают, что сила - это дар свыше и мы не можем пользоваться ей так, будто она принадлежит нам. Мы лишь исполняем волю духов и должны проявлять благодарность за то, что были выбраны посредниками для их магии, — господин Ли принялся читать нотации, его голос сквозил недовольством, пока он придавал самодельному алтарю более менее приличный вид. Пообещав духам уважить их более достойно чуть позже, старик поспешил исчесзнуть в коридоре. 
— Он сказал "магия"? Хосок, его лицо... Как это... возможно, — он наконец-то поднял взгляд наверх и обратился к Чимину, который все еще выглядел так, будто происходящее невероятно его забавляет. Юнги аккуратно уложил голову Хосока на подлокотник, плюхнулся обратно на краешек кровати и схватился ладонями за голову.  
— Так же, как ты залезаешь в головы к людям и убиваешь их, — Чимин произнес это настолько будничным тоном, что Юнги поначалу показалось, что он ослышался. 
— Шиун?..
— Угу. Лежит в багажнике твоего друга. Надо придумать, куда девать тело, там начинает вонять.
Двое... Земля не успела совершить полный оборот вокруг своей оси, и Юнги убил двоих человек. 
— К-как? — у него не осталось сил отнекиваться. Чимин явно знал больше, чем показывал и даже успел испытать кошмары Юнги на своей шкуре. 
— А вот это я уже хотел спросить у тебя. Я не знаю, что именно ты сделал, но от урода остался только горелый окорок и обугленная лысая черепушка. 
Юнги с шумом вырвало в миску из под кимчи-чиге, которую он, к счастью, не стал убирать с коленей после трапезы. В глазах Чимина плескалась непонятная смесь насмешки, отвращения и жалости. 
— Придется выкинуть. А бабушка хранила эту посуду еще со времен японской оккупации. 
— Я... я не мог. Это невозможно...
— Ты многого не знаешь о мире, Мин. И если ты прекратишь хлопать глазами, как идиот, я немного расскажу тебе о нем. 

***
Намджун расковыривал свой потрепанный чехол телефона и нервно докуривал сигарету. Первую, за последние три с половиной года. Куча никотиновых пластырей коту под хвост. Джина, сидящего в офисном кресле Намджуна, ситуация невероятно забавляла. 
— Думаешь, у него есть альтернативная мотивация? Или, может, какие-то чувства к Мину? 
— Думаю, что он очень тупой и не умеет проигрывать. Никто не приводил блохинов{?}[Организация имеет собственную классификацию одаренных людей. "Блохинами" называют киллеров, в честь Василия Блохина. Знаменитый палач, лично расстрелявший более 20 000 человек.] уже почти два года. Вот и бесится, что мы забрали его объект. 
— Мин и без того крайне нестабилен. Мы не можем снова опозориться. 
— Даже если он сольется, у нас все еще есть Лим и та японка, — Джин безразлично пожал плечами. 
— Людей на экспорт у нас хватает. Не ты ходишь сдавать отчеты по инициации. Видел бы ты глаза шефа, когда он читал отчет о смерти Мина старшего. Чуть ли не мурлыкал. Он спит и видит, как паренек косит неугодных. 
— Давай сначала послушаем, что он натворил. Может, там не все так печально. 
Намджун плюхнулся на диван и устало потер переносицу: 
— Ну спроси, он подслушивает за дверью. 
Спустя секунду после этой фразы в коридоре раздались звуки приглушенной суматохи. Джин преодолел кабинет в два внушительных шага и распахнул дверь. Чимин  безразлично разглядывал ногти на правой руке, прислонившись к противоположной стене. 
— Серьезно? — Джин приподнял бровь и поджал губы в усмешке. Чимин вальяжно вошел в кабинет и направил взгляд на Намджуна. 
— Ты довольно впечатляющий для неодаренного. 
— Больно нужен ваш "дар", — мужчина сделал саркастичные воздушные кавычки. Джин с Чимином перебросились насмешливыми взглядами. Блондин сел на подлокотник дивана, притянув колено к груди. Каблуки остроносых кожаных челси впились в светлую, плюшевую обивку дивана. У Намджуна дернулся глаз. 
— Перед тем, как вы начнете орать и побежите жаловаться папочке, это вышло случайно. Я удивлен, что твоя, набитая бесполезными мозгами голова не догадалась проследить за передачей. Ты отпустил его с двадцатью миллионами к уголовникам. Буквально сам раздвинул ему булки и нагнул через колено. Чего ты ожидал? Началась перепалка, если бы я не вмешался, они бы прикончили единственного блохина, который попадался нам за последние два года. Посмотрел бы я тогда, как вы продолжили инициацию, — резко отчеканил Пак. Джин, у которого, судя по недовольному лицу уже был готов ответ, наткнулся на строгий взгляд Намджуна, решил для себя, что выскажет свое мнение позже. Намджун дал себе время собраться перед тем как снова начать говорить: 
— Ты прав, стоило проконтролировать передачу. 
Чимин оторопел от внезапной капитуляции, но не подал виду. Намджун продолжил: 
— Я ознакомился с твоим отчетом. И я очень сомневаюсь, что ему и Чон Хосоку так удобно отшибло память об инциденте. Либо они врут тебе, либо ты нам. Я понимаю твои чувства, Чимин, но, нравится тебе это, или нет, дело Мина передали нам. Поэтому, прошу, не мешай мне работать и расскажи, что ты знаешь, — голос Намджуна снизился до предосторожительного шепота. Он закатал рукава графитовой меланжевой рубашки и придвинул к Чимину диктофон, оперев локти о колени. 
Блондин произнес "Уау" одними губами и обратился к Джину, который был не менее удивлен внезапно посерьезневшим Намджуном: 
— Одиннадцать лет и ты все еще его не трахнул. 
— И откуда такая уверенность? — парировал Джин, уголка его рта коснулась ехидная усмешка. Намджун, в одночасье растерявший свою пугающую авторитарность, покраснел до кончиков ушей. 
— Могу показать, — продолжил он. В его глазах загорелись нехорошие золотые искорки. Намджун с Чимином обменялись полными ужаса глазами. 
— Окей, окей. Я все расскажу. Только не смей показывать мне ваши... лобызания, — Чимин брезгливо потряс руками. Намджуну пришлось приложить ощутимые усилия, чтобы не наорать на обоих. 
— Мин уже подозревал что-то неладное. Тот идиот-следователь раскрыл ему подробности вскрытия тела его отца. А потом Кан Шиун загорелся посреди парка. Вам повезло, что я был там и взял ситуацию под контроль.
— Похитить объект, гражданского и убить двоих свидетелей это "взять ситуацию под контроль" в твоем понимании? И что по поводу нападения на маяке прошлой ночью? И что случилось с трупом? — сухо отчеканил Намджун, делая пометки в блокноте. Чимин почувствовал, как на его затылке выступили капельки холодного пота. Он соврал в отчете, что не помнит, как происходило нападение. По непонятным, даже для него самого причинам, он не хотел делиться информацией. 
— С трупом... трупами разобралась Май. Нет ничего, что связывало бы их смерть и Мина. Или нами. И я не помню, что произошло ночью. Помню лишь то, что проснулся с чувством, будто по мне проехался асфальтоукладчик. 
Намджун поджал губы, его рот напоминал тонкую, бледную полоску. Брови нахмурены, отпечатывая глубокие складки на переносице. В глазах холод и раздражение. 
"Не поверил" подумал Чимин и был прав. 
— Хорошо, предположим, ты не помнишь, как Мин на тебя напал. С этим мы разберемся позже. У меня уже есть догадки о природе его дара, судя по смертям его отца и Кан Шиуна. 
Чимин выругался про себя. Ему пришлось просить помощи у господина Ли, иначе бы Юнги и его тупой дружок погибли бы, но мерзкий, преданный старик выдал всю их подноготную в исчерпывающем пятнадцатистраничном отчете. 
— Что было после?  
— Я отвез их к себе домой, господин Ли подлатал их. Мин начал задавать вопросы. 
— Что ты ему выболтал? — раздраженно выпалил Джин, до этого момента лишь наблюдавший за разговором. 
— Только то, что он уже знал, или о чем догадывался. Сказал, что господин Ли - мой дедушка, что раз в несколько поколений в нашей семье рождается «особенный» человек, с даром лекаря. Наплел, что мы слышали, что существуют другие одаренные, но мы никогда с ними не сталкивались. 
— И все? 
— Все. 
— И он поверил? 
— У него не было особого выбора. 
— Он не стал давить? Расспрашивать дальше? — Намджун неистово записывал что-то в своем блокноте, недоверчиво косясь на Чимина исподлобья. 
— Я выдал минимум информации. 
— Нет, Пак, ты подтвердил его худшие страхи. 

***
— Как думаешь, он вернет мне машину? 
Юнги с Хосоком тряслись в практически пустом в столь поздний час вагоне метро. Чимин сказал, что разберется с "проблемой в багажнике" и свяжется с ними позже, оставив их в неловком молчании с господином Ли. Старик выглядел сердитым и недовольным, будто обремененный самим фактом их существования, и Юнги поспешил убраться из старушечьей квартиры Чимина как только очнулся Хосок. 
— Надеюсь. Думаешь, твой отец заметит... запах, когда сядет в нее? — Юнги выглядел контуженным, когда произносил эти слова. 
— Юнги, это не твоя вина. Я еще не до конца разобрался, что произошло, и совсем не верю Паку, но одно я знаю наверняка - это не твоя вина.
— Ты… видел тело? 
Хосок шумно сглотнул, его взгляд устремился в никуда, губы искривились в омерзении. 
— Можешь не отвечать, у тебя рожа с субтитрами. 
Он знал, что Чимин не соврал. Что Шиуна убило нечто сверхъестественное. Что Шиуна убил он. И отца тоже убил он. Мир действительно оказался сложнее, чем он думал, и теперь ему надо свыкнуться с этой мыслью. Юнги сделал ментальную пометку, что ему стоит поистерить по этому поводу как только он останется один. 
Подземные лампы за окном слились в одну сплошную, золотистую полоску света. Телефон в кармане в очередной раз завибрировал. Чонгук. Юнги не было дома больше суток. Чон начал писать и узнавать, все ли в порядке около шести часов назад. Мечась между беспокойством и страхом, что он ведет себя навязчиво, его сообщения приобретали все более обеспокоенный характер. У Юнги не было сил отвечать на звонок и он напечатал короткое «Скоро буду» в ответ. Телефон взорвался очередной лавиной облегченных сообщений. 
Хосок зацепился взглядом за экран телефона Юнги. Никто не хотел говорить  на очевидную тему, которая черным облаком нависла над их головами. 
— Как думаешь, во что он вляпался? 
И они заговорили о Чонгуке. О том, какой он молодой и глупый. О том, что из него вышел бы идеальный айдол. О его дурацких огромных берцах, в которых он ходит даже летом. О том, что его отец готовит лучший чапчхэ, который они когда-либо пробовали. О чем угодно, лишь бы перекрыть звенящие, словно колокол мысли о смерти, отце, Шиуне, маме, об этом непонятном проклятии, о Чимине, о…
— Приехали. 
— Пошли. 
По дороге домой они заскочили в круглосуточный магазинчик. Юнги умирал от голода, за последние сутки в его желудке побывало лишь кимчи-чиге господина Ли, и то ненадолго. Он наблюдал за тем, как Хосок пялится на холодильник с мясом. 
— Как думаешь, нам можно их тратить? — спросил Юнги, покосившись на рюкзак, в ручку которого добела вцепились его пальцы. Чимин всучил им сумку с двадцатью миллионами вон со словами, что Шиуну они больше не понадобятся, и чтобы он больше не делал тупых вещей. 
Он мог бы потратить эти деньги на оплату учебы. Или снять жилье не в такой дыре, в которой он сейчас живет, или выкупить для урны мамы достойную ячейку в мемориальном доме, помочь семье Хосока с долгами. Но мог ли он наслаждаться деньгами, когда он знал как они ему достались. Взглянув в голодные глаза Чона он решил, что его совесть переживет покупку нескольких кусков хорошей говядины. 
Они завалились домой, шурша кучей пакетов, когда за окнами стали проклевываться первые лучи рассвета. На пороге с ног его сбило темное, лохматое нечто, которые оказалось Чонгуком в растянутой толстовке. Глаза парня были усталыми и слегка припухшими. Юнги почувствовал укол совести. 
— Вы ограбили продуктовый? — лицо Чонгука забавно вытянулось, когда Хосок стал набивать холодильник содержимым пакетов, — Если бы я знал, что Юнги-хён так хорошо питается, то давно бы к нему переехал. 
— Это разовая акция, — Юнги закатил глаза, но ему было приятно, что они смогли, хотя бы немного порадовать Чонгука. 
— Кстати, хён, я не нашел еду для кота на кухне, и купил корм "Донвон". Он недорогой, но на него, вроде, неплохие отзывы… 
— Погоди, какого кота? 
— Твоего кота. 
— Нет у меня кота. 
— А это тогда кто? — раздался голос Хосока из коридора. Он стоял в проходе с исполинского размера черным котом на руках. Посреди длинного, лоснящегося меха на Юнги недовольно зыркнуло два изумрудно зеленых глаза. Кот Юнги сразу не понравился. Юнги коту тоже.  
— Он не мой. Тебя не насторожило, что у меня дома нет ничего для котов? — раздраженно выдал Юнги, его пальцы уже нервно листали местный форум, в поиске объявления о пропаже. 
— Конечно насторожило, поэтому я сходил и взял все необходимое, — Чон указал рукой на пространство около шкафа, где до недавнего времени располагалась стойка с гитарой, а теперь там стояла прелестная керамическая миска, в виде клубка шерсти, доверху наполненная кормом и лоток. 
— Если у него еще нет имени, мы можем назвать его Коми{?}[Производное от слов 꼬마 («ккома»), что означает «малыш» и 곰이 ("гоми") - медведь.], — предложил Чонгук. 
— Похоже, теперь у тебя есть кот, — Хосок с восторгом смотрел на это лохматое создание и скармливал ему уже пятый кусочек говядины Ханву, на которую они только что потратили сорок две тысячи вон. Юнги еще сильнее возненавидел этого кота.

========== Теплый октябрь, кофе и сигареты ==========

Серый кирпич кампуса согревали последние теплые лучи осени. Ветки деревьев, еще недавно увешанные охапками золотых и багровых листьев, сейчас были голы и убоги. Сухие коряги исполосовали небо, сделав его похожим на поверхность разбитого зеркала. На одну из них, прямо над головой Юнги приземлился ворон. 
"Дурной знак" подумал он и достал сигарету из пачки. Легко постукивая по фильтру, он закрепил её в уголке губ, щелкнуло колесико зажигалки, и едва заметная искра рванулась в осеннюю прохладу. С хрустом огонь загорелся, выстрелив вверх и затрепетав на кончике сигареты. Юнги сделал глубокую затяжку, разум встретил дозу никотина, словно старого друга, отозвавшись мимолетным мгновением эйфории. Всего на секунду мир стал чуточку проще и его тревоги поднялись в воздух вместе с дымом, плавно растворяясь в вечернем воздухе. К запаху подгнивших листьев присоединился едкий аромат горелого табака. Хосок сморщил нос и зарыл лицо в своем кошмарном ярко-оранжевом шарфе. 
— Он опаздывает. Уже почти половина шестого. Позвони ему, — раздраженно сказал Хосок и поежился под очередным порывом ветра. 
— Не буду я ему звонить. Подумает еще, — буркнул Юнги. 
— Подумает что? Что мне все-таки нужна моя машина? 
— Хорошо, — Юнги закатил глаза и неохотно застучал пальцами по экрану. Через секунду он осознал, что у него нет номера Чимина. Юнги тяжело вздохнул и хотел было выключить телефон, но Хосок с нехорошим смехом выхватил девайс из его рук. 
— Эй! — возмутился Юнги и попытался отобрать его обратно, но Хосок одной рукой схватил его за запястье и отвел его в сторону, а второй разблокировал телефон. Юнги никогда не сообщал ему свой пароль, но он не был удивлен, что Хосок его знает - в конце концов он сам виноват, что ставил одну и ту же комбинацию на все свои устройства вот уже лет десять: 1234. 
— Фу, я думал ты уже не смотришь этого странного парня с ногами и фруктами, — пожурил Хосок листая уведомления. Юнги почувствовал, как его щеки вспыхнули, он наконец смог вырваться из хватки Хосока и отобрал телефон из его рук. 
— Не смотрю. И вообще я давно удалил это приложение, это просто дурацкая рассылка, — пробубнил он в оправдание, засунул телефон обратно в карман и уставился на носки своих кроссовок, Хосок неловко замялся, и также уставился на носки кроссовок Юнги. Один раз. Один раз он попался за просмотром стрима и, кажется,  теперь Хосок будет издеваться над ним до конца жизни. После еще нескольких подколов голос Хосока вдруг резко стал серьезным.
— Я тут задумался... Ты тоже думал... что если узнаешь, что существует... магия, то испугался бы сильнее? Я думал, что мир перевернется с ног на голову. Но все какое-то обычное. 
Резкая смена настроение застала Юнги врасплох.
— Магия? И кем это делает меня? Сраным волшебником? 
— Называй это как хочешь, но вчера, когда я был в душе, я должным образом разглядел место куда по самую рукоятку вошел нож. Ничего, ни бугорка, ни царапины. 
— Если я еще раз услышу о том, как он щупает себя в ванной, я расскажу о том, что знаю полиции, — позади них раздался голос Чимина, и в Хосока полетела связка его ключей. На студенческой парковке красовался старенький, но сверкающий чистотой хёндай его отца. Взгляды обоих парней медленно переползли с Чимина на багажник автомобиля. Хосок пропустил издевку мимо ушей и перешел к главному: 
— Там... пусто? 
Чимин проигнорировал вопрос и обратился к Юнги:
— Нам надо поговорить. 
Понимая, что Чимин — единственный человек, который может дать ему хоть какие-то ответы, Юнги медленно кивнул. Пак поднял глаза на Хосока и добавил: "Наедине".
Чон окатил блондина испытующим взглядом, похлопал Юнги по плечу и пошел в сторону машины. 
— Буду ждать тебя в библиотеке. 

Чимин мотнул головой в противоположный угол парковки. Юнги медленно плелся за парнем, на кончике языка крутились вопросы, которые не давали ему спать все ночь, но он слишком боялся услышать ответы на них. Мирный стук каблуков дурацких туфель Чимина прервался, когда они остановились у нового мерседеса класса Е. Юнги присвистнул: 
— Новая игрушка? Ты на него потратил все деньги с минетов в парке? 
— Хватило на улучшенную комплектацию, — губ Чимина коснулась ехидная ухмылка, — Садись. Ты должен кое-что увидеть. 
— Но... Хосок... 
— Подождет. Не думаю, что у него есть дела поважнее. 
Юнги закатил глаза, но все-таки сел на переднее сиденье. Отправив короткое сообщение Хосоку, чтобы он подождал его в библиотеке, он развернулся к Чимину, уперев в него вопросительный взгляд. Блондин уже выруливал на проезжую часть. Находиться в машине с Чимином было... странно. Пак знал его секрет. Его непонятной и опасной силе и, кажется, знал больше, чем сам Юнги. Это обезоруживало. Юнги чувствовал себя по-идиотски и это раздражало. 
— Куда мы едем? 
— Мы уже почти на месте, — пробормотал Чимин, сверяясь с картой, — Навигатор говорит, что еще шесть минут. 
— Шесть минут до чего? — Юнги уже успел пожалеть, что сел в машину Чимина. 
— До места, куда мы едем, конечно, — Чимин улыбнулся, — Кстати, я узнал у дедушки кое-что о нас. 
Юнги уже давно не воспринимал этот разговор всерьез. Он редко воспринимал разговоры с Чимином всерьез, но его беспечность раздражала. 
— Ты не спрашивал у дедушки, можно ли избавиться от... силы? 
— Зачем? Это часть тебя. Она делает тебя особенным, Юнги.
— Нет. Она сделала меня убийцей.
Город проносился за окном блеклыми мазками. Ульсан был серым, промышленным городом с серыми, уставшими от жизни и работы людьми. Всё выглядело будто нарисованным грубыми, непродуманными мазками — здания, улицы, лица прохожих. Ветер поднимал в воздух тонны пыли и выброшенных магазинных чеков, заставляя их кружиться в пропитанном выхлопными газами воздухе. Юнги чувствовал, как весь этот мир давит на него: давит светофорами, которые всегда горят не тем цветом, потоком машин, которые медленно ползут в одном ритме, рекламными щитами, которые требуют его внимания и денег. Всё будто бы шумело на одной ноте, но он не мог разобрать ни единого слова.
Дворы старых домов напоминали бетонные коробки, чьи фасады испещрили тёмные пятна сырости. Где-то на крыше гаража кто-то припарковал машину, и этот нелепый факт отчего-то только сильнее испортил Юнги настроение. Он вспомнил свою маму. Как они гуляли по этим самым улицам, когда она забирала его со школы. Из-за неё Юнги был абсолютно уверен, что разные люди видят мир совершенно по разному. Если он смотрел на лужу, то видел лишь мутную воду и неприятную перспективу промочить ботинки. Она же видела отражение синего неба и возможность устроить соревнование на самый большой всплеск. Юнги, конечно же, всегда побеждал и они топали домой сушить носки на комнатном обогревателе. 
— Что ты видишь? — внезапно спросил Юнги, когда машина остановилась на очередном красном светофоре. 
— Прости? — Чимин вопросительно нахмурил брови.
— Что ты видишь из окна? — настаивал Юнги. Вопросительное выражение лица Чимина стало немного обеспокоенным, однако его взгляд все же перетек с Юнги на город за окном. 
— Улицы. Людей, дорогу, не знаю... деревья? — загорелся зеленый сигнал светофора, Чимин тронул машину с места, крутя головой по сторонам, — Я чего-то не замечаю? 
— Нет, Чимин. Я спрашиваю, что ты видишь?
— Ты ведешь себя пиздец как странно. Но ладно. Только чтобы ты отстал. Вижу рабочих, полирующих памятник вана Седжона{?}[Его считают одним из величайших правителей в истории Кореи и помнят как изобретателя хангыля — алфавита корейского языка.], плакаты ко Дню Хангыля{?}[Праздник корейского алфавита. Выходной день в Южной Корее.]. Дети носятся на площадке... Что еще?.. Сейчас уже октябрь, но на улице все еще тепло, много деревьев все еще зеленые. Этим мне и нравится Ульсан, особенно Мёнчон-дон, в этом районе город будто воюет за территорию с природой. И проигрывает. О, и небо. Небо сегодня красивое. Вроде бы все. Зачем спросил? 
Глаза Юнги бродили по городу за окном, по мелким деталям, которые подметил Чимин. Он буркнул себе под нос "Забудь", и уперся лбом в окно пассажирского сиденья.  Спустя пару секунд перед ними выросло здание местной больницы. Машина остановилась, Чимин заглушил мотор. "Приехали", слева донесся хлопок закрывающейся двери. Юнги нехотя выполз из машины. Они обошли главный вход, ведущий в регистратуру и направились к восточному крылу. "Отделение интенсивной терапии" - Юнги прочитал вслух. 
— Что мы тут делаем? 
— Ты знаешь, как работает твоя сила? — Чимин толкнул стеклянные двери отделения, увешанные бесполезными листовками местного отдела здравоохранения. Вопрос загнал Юнги в тупик. Когда он думал о том, что произошло с Шиуном и его отцом, на ум приходило другое слово. Никакая это не сила. Это проклятие. Он вспомнил свои кошмары и поежился. 
— Я помню, как потерял сознание. Очнулся за рулем автомобиля, хотя я не умею водить, это должен был быть первый тревожный звоночек, но все было таким... настоящим. Потом я забежал в горящий дом, чтобы спасти свою жену... и потом... 
— Погиб в огне, — закончил за него Чимин. Они шли по первому этажу отделения, бесконечные ряды дверей палат по обе стороны от них уходили вглубь здания. Нос щекотал эфирный запах спирта и стерильной хлорки. Отовсюду слышались стоны. 
— Откуда ты... 
— Им Суин. Первая жена Шиуна. Пару лет назад их кондоминиум в Соксан-ри загорелся, но причину так и не удалось обнаружить. Здание сгорело дотла и она вместе с ним. Только Шиун не кинулся спасать её в горящее здание. Он приехал, когда огонь только разгорался, она спала на втором этаже, он мог бы успеть её спасти. Если верить очевидцам, — Чимин перечислял детали трагедии многолетней давности, Юнги все больше и больше становилось не по себе. Они проходили мимо медицинских сотрудников, которым, казалось, было глубоко наплевать на незваных гостей. Пожилые медсестры заполняли бесконечные бумажки за своими постами и даже не поднимали на них взгляда, когда они проходили мимо. 
— Он стоял, как вкопанный, — продолжил Чимин, — Соседи сказали, что ее крики было слышно еще около семи минут. Пронзительные вопли, она молила о помощи. Но пока приехали пожарные и им удалось вскрыть дверь, крики стихли. Все это время он пялился в окно второго этажа и кричал, чтобы она прыгала, но у него не хватило смелости попытаться им помочь. Она сгорела заживо.
Они остановились у одной из дверей, Юнги прочел табличку, в верхней части дверного проема: "Отделение интенсивной терапии для ожоговых пациентов". По его спине пробежали мурашки. Его ноги будто приросли к холодному серому кафелю коридора и отказывались идти вперед. Чимин стоял в проходе, прислонившись к двери отделения. 
— В воскресенье, когда я... вез тело... подскочив на кочке на дороге я услышал хрип.
Сердце Юнги бешено билось в его горле. Неужели?..
— Я остановился и проверил его пульс, я так испугался, когда понял, что этот идиот еще живой. Скажу честно, я хотел продолжить начатое, но мы как раз проезжали мимо этой больницы. Я привез его сюда, сказал, что нашел его в саду Тхэхваган. Полиция пыталась допросить меня, но я ничего им не выдал. Но... в общем, он живой. Покалеченный, конечно, средней прожарки, но живой. Врачи сказали, что почти сутки боролись за него, и сегодня утром его состояние стабилизировалось. Жить будет, — Чимин подвел его к окошку, смотрящему в палату, в которой лежал Шиун. Юнги прильнул к стеклу. Половина лица мужчины была перебинтована, он спал, руки в бинтах, в полусогнутом состоянии прикреплены к штангам на потолке, но ноги остались практически нетронутыми. Но Юнги лишь жадно смотрел на то, как вздымается его грудная клетка. Дышит. Живой.  
Юнги медленно сполз по стене, когда почувствовал, что его предают колени. Последние два дня он не мог уснуть, его мучали кошмары, призраки Шиуна и его давно почившей жены затаскивали его в огненную геенну. Насчет своего отца Юнги не собирался переживать, он считал свою силу инструментом кармы, в месть за убийство его мамы. Это произошло во сне, Юнги не контролировал, что происходит. Но в тот раз... Он хотел навредить. Знал, что может. 
— То есть я не убивал его? — глаза Юнги защипало от горячих слез. Чимин отвел взгляд, давая ему пространство выпустить эмоции. 
— Нет. Ублюдок оказался живучим, — Чимин пожал плечами и не успел он сделать и шага от окна, как почувствовал, как из его легких выбили воздух - Юнги заточил его в короткое, но крепкое объятье. "Спасибо", Чимин ощутил горячий, благодарный шепот на шее. Юнги сделал шаг назад, бормоча извинения и потупил взгляд в стерильный больничный кафель. Впервые за их встречу Чимин заметил глубокие круги, пролегшие под глазами в которых скопилась тысячелетняя усталость. 
Юнги еще несколько мгновений пялился на Шиуна, медленно пятясь назад, пока не уперся спиной во вход отделения. Он моргнул, один раз, второй. Шиун не исчез.
— Мне нужна сигарета, — выдохнул он и наконец оторвал взгляд от мужчины на больничной койке. Голос прозвучал глухо, будто он набрал полный рот пепла.
Весь обратный путь Чимин выглядел так, будто сидит на иголках, то и дело ковыряя ногтем зазубрину на рычаге передач, по поводу и без поглядывая в зеркало заднего вида. Юнги тоже чувствовал себя неловко, он вжимался в дверь переднего пассажирского сидения, ладони сжимают ручку двери так, что костяшки на его пальцах побелели. В голове, словно рой пчел жужжали десятки мыслей, он почувствовал, как капля холодного пота скатилась вниз по переносице, задержалась на секунду на кончике носа и приземлилась на его толстовку. Темное пятнышко затерялось среди кучи других, в основном от еды. Юнги впервые за долгое время обратил внимание на то, во что он одет: серая толстовка не первой свежести и засаленные джинсы, задние карманы которых он уже несколько недель использовал вместо полотенца. Он сложил руки на груди, успешно закрывая практически все пятна от рамена быстрого приготовления и уперся лбом в стекло. Он решил, что примет душ и займется стиркой, когда приедет домой. Глаза слепило ярко-красное закатное солнце, Юнги зажмурился, наслаждаясь теплыми лучами на щеках. Мирный хруст гравия под колесами автомобиля помог успокоить какофонию в голове, оставляя место лишь для одной мысли, самой важной: он не убивал Шиуна.
Прошло меньше часа, когда машина вновь заехала на парковку университетской библиотеки. Поменялось ровным счетом ничего, разве, может, ветер успел перегнать сухие листья ближе к северному углу кампуса. Но Юнги чувствовал себя совершенно другим человеком. Он посмотрел в сторону Пака и понял, что совершенно не знает, что сказать. 
— Тебе показать, где здесь выход? — беззлобно пошутил Чимин. 
— Думаю, я справлюсь, — парировал Юнги, его брови были озадаченно нахмурены, — Получается, моя "сила" может... 
— Постарайся не думать об этом. Надеюсь то был последний инцидент, — Чимин наспех перебил его так, будто бы кто-то мог их услышать. Юнги бросил взгляд на пустую парковку: 
— Эм... Хорошо. Поблагодари дедушку еще раз, от меня и Хосока. За лечение, — Юнги вылез из машины, его рука застыла на ручке двери, он чувствовал, что должен сказать что-то еще, — И... еще, Чимин... пока мы ехали, я тоже заметил, что погода для октября очень теплая. 
— Удачи с экзаменом, — губ Чимина коснулась мягкая улыбка, глаза превратились в полумесяцы.
— Слушай, Пак, раз уж мы с тобой в одной лодке со всей этой сверхъестественной ерундой... может, я тут подумал, что будет целесообразно обменяться контактами? — Юнги покраснел до кончиков ушей и сжал сигарету в кармане настолько сильно, что она рассыпалась у него в руке, табак прилип к потной ладони. Его реплика прозвучала абсолютно не так небрежно, как он планировал. Зачем он вообще это сказал? Подумает еще...
— Юнги, ты спрашиваешь мой номер телефона? — самодовольно ухмыльнулся Чимин, но его лицо резко обрело серьезно выражение, — Я... не думаю, что это хорошая идея... Просто... 
— Нет, нет. Да, ты прав. Я, наверное, пойду, — наспех пробормотал Юнги, коротко кивнул и захлопнул дверцу автомобиля. Чимин наблюдал, как его темный, слегка сутулый силуэт растворился в толпе студентов, покидающих здание, как позади него внезапно раздалось раздраженное: 
— Наконец-то! — Джин закатил глаза, и, недовольно бормоча под нос пересел на переднее сиденье, — Октябрь такой теплый, Чимин-а, — передразнил Джин наигранно томным голосом. Чимин досчитал про себя до восьми, медленно опустошая легкие, решил проигнорировать провокацию. 
— Было непохоже, — недовольно отчеканил он, завел машину и стал выруливать обратно на проезжую часть. Погода, казалось резко испортилось, солнце спряталось за облака, а воздух стал каким-то липким и тяжелым. 
— Сомнения в моем таланте прошу отставить. Сам попробовал бы воссоздать иллюзию по нескольким размытым аватаркам из KakaoTalk. 
— Шиун был крупнее, я же показывал тебе фото тела. И тебя несколько раз было "видно". 
Машина медленно лавировала среди автомобильного потока, к концу дня на улице Мённён образовался настоящий затор. Чимин нетерпеливо постукивал пальцами по рулевому колесу, высматривая в приложении навигатора способ добраться до моста Тэхва, объехав пробку. 
— Самое главное, что Мин поверил, остальное второстепенно. И я пока только учусь проецировать сразу на несколько человек. И я вообще не понимаю, зачем ты так распыляешься ради объекта, рано или поздно он убьет кого-то снова, — Джин произнес это настолько будничным тоном, что вниз по спине Чимина побежали мурашки. 
— Возможно тебя, — огрызнулся Чимин, — Когда он узнает, что вы убили его мать. 
— Повторяю, не мы. Ты же знаешь темперамент молодого Чоя и его шавки из Кёнсаннам-до, они очень... нетерпеливы. И это уже не имеет никакого значения. Потому что это больше не твое дело, Пак. Надеюсь, в тебе есть хоть капля достоинства, и ты будешь придерживаться условий договора: я помог убедить Мина, что Шиун жив, и теперь ты не мешаешь нам работать и забываешь о его существовании. 
Чимин стиснул зубы и согласился, ему показалось, что его шея скрипела, словно заржавевший механизм, пока он кивал. Он убеждал себя, что переживал за Юнги только из-за чувства собственничества. Мин - его объект, он его нашел и инициировал. Но с каждым днем убеждать себя становилось все сложнее. Может, изоляция пойдет ему на пользу. Нет, точно пойдет. У него еще много дел и куча других объектов, к которым он еще не приступал. 
Солнце спряталось за горизонтом, небо заволокло тучами и на улице резко похолодало, они выехали на мост Тэхва, город было видно, как на ладони, но все выглядело каким-то блеклым и серым. Чимин перестроил машину левее, в сторону шестьдесят пятой магистрали. Ему предстоял долгий день, и еще более долгая неделя: его собственный экзамен, инициация новых объектов и подготовка ежемесячного отчета для руководства. Но его голова была забита лишь мыслями о том, смог бы он убедить Юнги, что он не убивал Шиуна без помощи Джина и его дурацкого дара. 

***
Кофе на вкус был отвратительным, но Чонгук заплатил за него две с половиной тысячи вон и он решил, что подавится, но допьет этот гадкий американо. Обычно он заказывал напиток, в котором, согласно схеме-картинке, любезно предоставляемый кофейнями было меньше всего кофе и больше всего сливок и чего-нибудь сладкого. Недавно ему исполнилось двадцать лет и он решил оставить латте и капучино людям, чей возраст заканчивался на "-надцать" и быть взрослее. Да и Юнги-хен пил американо по утрам, высунувшись из окна своей спальни с сигаретой в зубах и выглядел чертовски круто. 
До его смены в "Цыплятах Шина" оставалось еще чуть больше двух часов, он сидел у здания университета и ежился от рваных порывов ветра и внезапно испортившейся погоды.  Чонгук потуже замотал колючий шарф вокруг шеи и сделал очередной глоток напитка, который по вкусу напоминал горелую пыль, разбавленную кипятком. Может, просто их университетская кофейня готовит дерьмовый кофе, а в районах, вроде Каннам-гу{?}[район, в котором находятся самые дорогие заведения Сеула, включая Чхондам-дан и Апгуджон.] подают настоящий американо, наверное за пятнадцать тысяч вон, и на вкус он такой же, каким его описывают в грустных книгах. И подают его приемлемой температуры, а не ужасно горячим. Чонгук не мог поверить, что он уже около десяти минут сидит и думает о том, как сильно он ненавидит этот американо. 
— Зачем пьешь, если тебе невкусно? — над ним раздался голос незнакомца, низкий и бархатистый, тон шутливый, но искренне озадаченный. Чонгук поднял голову, в ответ на него смотрели карие, чуть раскосые глаза, один - чуть больше другого, что делало взгляд парня слегка вопросительным. Чонгук поймал себя на мысли, что этот, казалось бы недостаток, был очень ему к лицу, и что он, кажется, где-то уже видел этого человека. Спустя мгновение, он заметил, что незнакомец протягивает ему точно такой же стаканчик, что и у него в руках. 
— Мне вкусно, — немного испуганным тоном ответил он, демонстративно сделав еще один глоток. В носу защекотало от горечи, кофе успел остыть и каким-то невероятным образом стал еще более противным. 
— Ты выглядишь так, будто пытаешься начать новую жизнь и решил начать с американо, но пожалел о своем выборе, — парень подсел к нему на скамейку, кутаясь в драповое пальто цвета молочного шоколада. Чонгук прыснул со смеху. Его раскусили. 
— Ты не представляешь, насколько ты прав. Чон Чонгук, — представился он и принял кофе, который источал невероятный запах корицы, теплых сливок, неприличного количества орехового сиропа и всего самого хорошего на свете. Чонгук заметил, что несмотря на то, что на дворе была уже середина осени, незнакомец был обут в плетеные, кожаные сандалии цвета тенистой листвы после дождя. "Художник", подумал Чонгук. Он обожал художников. 
— Ким Тэхен, — ответил новый знакомый, на его лице заиграла широкая улыбка, замечательной, квадратной формы. Он отпил кофе из своего стаканчика, который пах так же сладко, что и напиток в его собственных руках. Чонгук поставил американо на скамейку и решил оставить горький кофе для таких людей, как Юнги, которые носят только черные толстовки, курят сигареты, высунувшись из окна и слушают меланхоличную музыку малоизвестных исполнителей через проводные наушники. 
— И часто ты такое делаешь? — Чонгук указал подбородком на стаканчик в своих руках. 
— Иногда. Когда вижу, что людям грустно.
— С чего ты взял, что мне грустно, — попытался защититься Чонгук. 
— Ты сидишь в грустном месте. И шарф. Шарф у тебя какой-то грустный, — Тэхен выглядел абсолютно серьезным, и даже слегка обеспокоенным. В ответ на вопросительный взгляд Чонгука он продолжил, — Ты сидишь около мусорного бака с пищевыми отходами, хотя мог бы сесть на скамейку под деревом, там всегда вкусно пахнет мокрой землей. И по поводу шарфа - есть практичные люди, которые повязывают его так, чтобы было тепло, есть эстетичные люди, которые повязывают так, чтобы было красиво. А есть грустные люди, которые повязывают так, чтобы просто было. Ни тепло и не красиво. 
Губы Чонгука тронула улыбка. Он взглянул в сторону студенческого сквера: там, около фонтана сидела девушка и, широко улыбаясь, печатала что-то в своем телефоне. Шарф на ее шее был повязан красиво, но совершенно не функционально. Чонгук подумал, что Тэхен был в чем-то прав.
— Спасибо за кофе, — улыбнулся Чонгук. В его нутре начинало зарождаться теплое, приятное чувство. Такое чувство бывает, когда начинаешь смотреть фильм и с первых минут понимаешь, что он будет интересным и точно тебе понравится. Но это чувство улетучилось спустя мгновение вместе со звуком уведомления, который он выбрал для сообщений от менеджера Кана. 


***

Юнги бродил среди библиотечных полок. Его взгляд лениво перетекал с одного заголовка к другому, в надежде, что его хоть что-то заинтересует. "Наверное, будет целесообразно..." он вспомнил свой дрожащий голос на парковке и захотел убиться об угол стеллажа. Он всего-то хотел поговорить с господином Ли о том, как избавиться от своей проклятой силы, а Пак, наверное, надумал всякого. 
К его великой радости судьба не дала ему слишком долго сокрушаться по поводу фиаско на парковке: он наткнулся на Хосока за одним из компьютерных столов, но монитор был выключен, вместо этого он интенсивно пялился на пустую алюминиевую банку из под газировки. 
— Наверное, очень интересно, — пожурил Юнги, сев за соседний стол. Он скинул рюкзак на пол, сложил руки перед собой и улегся на них, наблюдая за другом. 
— Не мешай, — шикнул Чон и, видимо для пущего эффекта поднес указательные пальцы к вискам. Юнги даже не хотел начинать выяснять, что здесь происходит. Голова раскалывалась так, будто на ней, вместо наковальни отбивали железные бруски и он вспомнил, что в последний раз ел вчера утром. Живот резко скрутило, а во рту появился неприятный, кисловатый привкус. 
— Тебе не показалось, что она сдвинулась? И где ты битый час пропадал с Паком? — опустив голос до конспиративного шепота, спросил Хосок. Юнги перевел взгляд на банку, которая совершенно точно абсолютно никуда не сдвигалась. 
— Я думал ты просил не мешать, — он обвел рукой стол, за которым сидел Хосок, — вот этому. Чон насупился, и вернулся к усердному разглядыванию банки. Юнги не смел его отвлекать, он еще не решил, стоит ли рассказывать Хоупу, что человек, который пытался его зарезать еще жив. Юнги бы следовало и самому переживать по этому поводу, но он слишком сильно хотел спать и есть. Юнги вспомнил, что где-то на дне его рюкзака завалялся чапсаль-тток{?}[мягкая, жевательная рисовая лепешка, похожие на японские моти. Начинка может быть разной, но самая популярная – сладкая красная фасоль, обычно продается в супермаркетах или у уличных торговцев], который Чонгук утащил с работы пару дней назад. Булочка все еще пахла практически съедобно и Юнги вгрызся в нее под недовольные взгляды библиотекаря. 
— Нет, мне точно кажется, что она сдвинулась, — Хосок откинулся на спинку стула и устало потер глаза.
— Должна была? — устало поинтересовался Юнги. За много лет дружбы он привык к эксцентричности Хоупа и уже не особо обращал внимание на его очередные... "идеи". Он вытащил телефон из кармана, сейчас его гораздо больше интересовал некий PRJ13, пользователь Аудиодрафта, который за неделю скупил практически все его биты. Нет, он не жаловался, ему совершенно не помешает немного честно заработанных денег, но поведение клиента было донельзя странным. 
— Ты когда-нибудь слышал про PRJ Production? — спросил Юнги, листая уведомления о покупках на своем аккаунте. Хосок, продолживший разглядывание своей банки отрицательно мотнул головой. 
— Хочешь к ним устроиться? 
— Нет, просто кто-то из их команды скупил все мои биты за последние полтора года, — ответил Юнги, с удивлением глядя на кругленькую сумму, доступную для обналичивания. 
— Так это же здорово, ты же почти все время в минус работал. 
— Да, но они купили и лизинг, и эксклюзивку{?}[Стандартная аренда, лизинг (leasing license) – бит остается у автора, покупатель получает права на использование, но не эксклюзивно (бит могут купить и другие люди). Обычно стоит $20–50. Эксклюзивная лицензия (exclusive license) – бит полностью передается покупателю, он становится его владельцем. Цена может варьироваться от $100 до нескольких тысяч долларов.] на каждый трек. Зачем платить за лизинг, если собираешься выкупить бит?
— Не знаю. На твоем месте я бы радовался и не задавал вопросов. О, и раз ты сейчас богатый, жду приглашение на самгёпсаль{?}[Самгепсаль (삼겹살) — это одно из самых популярных и любимых блюд в Корее, представляющее собой жирный свиной бок, который обычно жарят на жаровне. Название «самгепсаль» буквально переводится как «три слоя мяса», что отражает структуру свинины, состоящей из мяса, жира и кожи.]. А сколько битов он купил у тебя? 
— Годовой лизинг на восемьдесят два и эксклюзивку на пятьдесят. 
— Тогда самгёпсалем не отделаешься, идем жарить пулькоги{?}[Пулько́ги (кор. 불고기) — блюдо корейской кухни, обычно готовится из тонких маринованных ломтиков говядины. Говядина в Южной Корее намного дороже свинины. ], в честь того, что я такой хороший друг. 
Юнги хмыкнул про себя, но от идеи не отказался. Хосок действительно хороший друг и он уже несколько лет обещал отвести его на барбекю. Юнги снова зашел на аудиодрафт, сделал снимок экрана и тупо уставился в телефон. Он по привычке сохранил фото в папку, которую вел вот уже третий год. Папку, куда он сохранял все свои достижение, интересные места, где он был, самые красивые рассветы и закаты, которые наблюдал, вкусную еду, которую он ел, подарки, которые получал, самые важные и интересные мировые новости, и свои небольшие путешествия в соседние города. Последней фотографией в папке был снимок маяка Канджольгот. Он бережно собирал все эти воспоминания, чтобы показать маме, когда она проснется. В папке накопилось около двухста бесполезных файлов. Юнги чувствовал, что начинает задыхаться. Хосок, заметивший резкую перемену настроения друга наконец отстал от своей треклятой банки и приобнял его за плечи. 
— Не хочешь рассказать, что за хренью ты тут занимался? — Юнги попытался отвлечься. 
— Когда вы уходили, Пак напоследок сказал мне, что господин Ли почувствовал во мне силу, но он не знает, какую именно. Ну, я и сижу... пробую всякое. Пока можно отмести невидимость и телепатию, — сокрушенно признался Хосок. 
Отвлечься действительно получилось. Юнги кивнул в сторону пустой банки: 
— И телекинез туда же.
— Думаешь? Мне все-таки кажется, что она сдвинулась. 
— Господи, Хоуп, не говори мне, что ты ему поверил. Он явно над тобой издевается.
— То есть крутым парнем с супер-способностями можешь быть только ты?
— По твоему случайные, неконтролируемые убийства это супер-способность? Каждый раз, когда я засыпаю я в ужасе от того, кто будет следующим. Я в ужасе, ведь следующим можешь оказаться ты, или Чонгук, — взорвался Юнги. С лица Хосока сошла вся краска. 
— Юнги, ты же знаешь, что я не это... 
— Ты так сильно хочешь быть особенным, что ведешься на идиотские розыгрыши этого придурка? — Юнги пожалел о своих словах еще до того, как закончил говорить, но было слишком поздно, он заметил, как лицо Хосока перемкнуло, будто кто-то щелкнул выключателем. Он сжал кулаки и опустил взгляд в стол, ресницы дрожали от напряжения. Громкий шёпот резанул по тишине библиотеки, на них недовольно шикнул библиотекарь, студенты за соседними столами бросали на их пару косые взгляды. Губы Хосока сжались в плотную линию, в глазах за главенство боролись вина и обида. Между ними повисло тяжелое молчание, Хосок встал и выкинул банку в мусорное ведро. 
— Пошли, я отвезу тебя домой.
Юнги отправил недоеденную лепешку вслед за банкой и последовал за другом. Он не знал, что говорить. Не знал, стоит ли. Ему казалось, что он сейчас взорвется и стены забрызгает черной тиной, которая топила его изнутри уже много дней. Когда они вышли из здания университета, на улице уже давно стемнело. Они шагали к машине молча, каждый думал о том, просочился ли запах горелой плоти в замшевую обивку сидений. На парковке практически никого не осталось. Моросил мелкий дождик, асфальт журчал и мельтешил перед глазами, словно телевизионные помехи, воздух был слегка наэлектризованный и такой чистый и вкусный, что хотелось до боли наполнить им легкие и дышать, пока не потемнеет в глазах. В такую погоду в инди фильмах про взросление и поступление в колледж главные герои бегают босиком по траве, затем падают в нее и мечтательно смотрят в небо. Юнги поднял глаза на Хосока, взгляд парня был прикован к багажнику автомобиля. 
— У тебя еще остались те крутые сигареты? — Хосок остановился в нескольких шагах от машины и плюхнулся на бордюр. 
— С каких пор ты куришь? — Юнги сбросил рюкзак с плеча и потянулся к внутреннему карману. Среди фольги от кимпабов, кучи блокнотов и неработающих проводов он выудил красно-белую, еще не початую упаковку. 
— Ты ездишь за ними в Пусан. Хочу посмотреть, что в них такого особенного, — Хосок пожал плечами, подтянул колени к груди и похлопал по бордюру около себя, приглашая его сесть рядом. 
— Данхил Интернешнл, одиннадцать тысяч вон за пачку, импортируют из Малайзии, — воодушевленно начал объяснять Юнги, бережно вскрывая упаковку. В нос тут же ударил знакомый запах - чистый табак, с примесью древесных и ореховых оттенков, с небольшой, едва различимой толикой ванили. Юнги берег их для особенно хорошего дня. День его, правда, выдался откровенно дерьмовым, но он не мог отказать Хосоку в просьбе. Он вытащил две штуки и протянул одну Хосоку, тот аккуратно взял ее двумя пальцами, понюхал и сморщил нос. 
— Похоже на сигареты, которые курят крутые парни в американских фильмах из девяностых, — подметил он. 
— На вкус еще круче, — улыбнулся Юнги и вытащил из кармана зажигалку. Он взял сигарету из рук Хосока, вложил ее между его губ и поднес зажигалку к его лицу, — Затягивайся. 
— Вау, сексуально, — пошутил Хосок, но послушался. Юнги с интересом наблюдал за его реакцией, прекрасно осознавая, что будет дальше. Она не заставила себя долго ждать и Хосок зашелся в шумном, хриплом кашле. 
— Одиннадцать тысяч вон за это? Еще и переться до Пусана ради этой дряни? — искренне возмутился парень, недоуменно глядя на сигарету в руках. Юнги зажег кончик своей и сделал долгожданную затяжку. Он хранил эту пачку несколько месяцев, последнее время в его жизни было мало хороших дней. 
— Ты еще не пробовал те, которые я обычно курю. 
— И не собираюсь, — буркнул Чон, но сигарету не потушил. Вместо этого он сделал еще одну затяжку, более осторожную. Наверное, хотел распробовать. Одиннадцать тысяч вон, все-таки. Они довольно долго сидели в тишине, если не считать приступов кашля Хосока, которые, Юнги должен был отдать ему должное, раздавались все реже.
Табак уже выгорел до фильтра, но Юнги все еще не знал, что ему следует сказать. Все еще не понимал, стоит ли. На кончике языка крутились нужные слова. О том, что он невероятно благодарен другу, что рад, что Хосок есть в его жизни, что все еще не ушел, даже тогда, когда уйти было легче, чем остаться. Юнги отвёл взгляд в сторону. Ночной воздух был прохладным, но он чувствовал себя так, будто горит изнутри. Он перегнул палку, снова.
— Почему ты никогда не срываешься на меня в ответ? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Хосок задумчиво теребил колесико зажигалки, потом взглянул на него, прищурившись, будто оценивая.
— Потому что я знаю, зачем ты это делаешь.
— Что делаю?
Он не ответил сразу. Хосок перевернул в руках зажигалку, чиркнул — пламя вспыхнуло и тут же погасло.
— Ты как кот, который царапается, но хочет, чтобы его продолжали гладить, — наконец сказал он, — Как Коми. 
— Чушь, — Юнги усмехнулся, но скорее машинально.
— Скорее даже идиотизм, — Хосок пожал плечами, как будто его и правда это не так сильно волновало, — Но почему тогда каждый раз, когда кто-то остается, ты начинаешь давить сильнее?
Юнги вдохнул, сжал челюсть. Хосок снова чиркнул зажигалкой.
— Ты можешь злиться, можешь не соглашаться, можешь истерить сколько угодно, — продолжил он, — Я всё равно останусь.
Он поднялся с места, кинул зажигалку обратно владельцу, стряхнул невидимую пыль с ладоней и зевнул. Юнги остался сидеть, уставившись в землю. Он не был уверен, что это ответ, который он хотел услышать. Но почему-то от него стало легче. Юнги помедлил ещё секунду, но потом всё-таки поднялся на ноги. 
— Эй, Зигмунд Фрейд, подожди, — Юнги крикнул ему вдогонку, Хосок фыркнул и закатил глаза. Их одежда уже давно промокла, толстовка Юнги покрылась темными пятнами и тяжело свисала с его худых плечей, Хосок поплотнее закутался в свой уродливый оранжевый шарф. Юнги подошел к Хосоку, и поднес горящую зажигалку к его лицу. В глазах Юнги горели хитрые искорки. 
— А вдруг пирокинез? 

***
Спустя десять минут и четыре обожженных пальца они пришли к выводу, что огнем Хосок, все таки управлять не умеет. Юнги снова чувствовал себя ребенком, когда лазил по редкому подлеску в поисках двух приличных на вид камней. Один из них он бросил у ног Чона, отошел примерно на сто метров, положил на землю второй и открыл приложение секундомера. 
— На счет три беги до сюда что есть мочи, — крикнул он через всю парковку. Хосок так и сделал, пока он бежал, Юнги с удивлением подметил, что для профессионального танцора тот был на удивление не спортивным. 
— Сколько? — запыхаясь спросил он. 
— Шестнадцать секунд. 
— А какой мировой рекорд? 
— Вроде девять. 
Хосок недовольно пнул камень, тот веселым стаккато поскакал в сторону тротуара.
— Значит, и не супер-скорость, — подытожил Чон. 
— Может, попробуешь остановить дождь? — предложил Юнги. Носиться на улице в мокрой одежде посреди ночи осенью оказалось малоприятным занятием. Хосок отнесся к предложению со всей серьезностью, которую позволяла ситуация. Он вскинул руку к небу, комично скрючил пальцы и нахмурил брови. Погода, к их великому сожалению, никак не поменялась. 
Спустя еще пару неудачных попыток, они нашли сонного голубя и доконали бедное животное, чтобы проверить, умеет ли Хосок управлять птицами. Не умеет. Он повернулся и с той же интенсивностью уставился на Юнги. Юнги не знал, что тот пытался заставить его сделать, и если честно, не особо хотел узнавать, но одно было очевидно - людьми Хосок тоже управлять не умел. Следующей на очереди была регенерация. Юнги с заговорческим видом достал из рюкзака небольшой перочинный ножик, который водился там ради входящей в комплект отвертки, с помощью которой он время от времени чинил старенький университетский синтезатор. Хосоку сразу не понравился взгляд Юнги, при виде ножа он забавно вскрикнул и за секунду оказался на другом конце парковки. Юнги хохотнул: 
— Может, у тебя все-таки есть супер скорость, просто нужна правильная мотивация? Не бойся, всего небольшая царапина!
В Хосоке, обычно терявшим сознание при виде капли крови боролся страх и интерес. Он осторожно подошел к Юнги, отобрал у него ножик и отошел обратно, на безопасные десять шагов со словами "Я сам". Он ткнул кончиком ножа в центр своей ладони и уставился на царапину, которая и не думала затягиваться. Юнги подошел к нему, и скептически оглядел его руку. 
— Получается, HP ты тоже не умеешь восстанавливать. 
— А как ты активируешь свою силу? — спросил Хосок и губы Юнги сжались в тонкую полоску, — Погоди, не психуй. Да, я знаю, что ты не думаешь, что это какая-то "сила" или "сверхспособность". Просто... что ты чувствуешь, когда это происходит? 
Вопрос застал Юнги врасплох. Он был в ужасе от того, на что был способен и даже не задумывался о природе его проклятья. 
— Я не знаю. Это происходит либо во сне, либо когда я теряю сознание. Но перед этим я всегда испытываю злость. Я ненавидел отца, ненавидел Шиуна... 
...ненавидел Чимина? 
— Может, это индивидуально? Господин Ли явно не ненавидел нас, но вылечил. Ты не спрашивал у Пака? — Хосок попытался перевести тему, когда увидел, что на Юнги нет лица. Они зашагали в сторону бордюра у подлеска на краю парковки. Мелкая капель перерастала в серьезный ливень. Юнги достал еще одну сигарету, которая наотрез отказывалась загораться из-за влажности. Зажигалка плевалась искрами и мокрый табак горчил во рту. 
— Он практически ничего не рассказывал обо всем этом. Только то, что люди со "способностями" притягиваются друг к другу.
— Как думаешь, у него тоже есть... дар? — Хосок переминался с ноги на ногу, нервно дергая кольцо на указательном пальце. Как только они зашли под крону деревьев, дождь перестал барабанить их по макушкам и Юнги скинул капюшон с головы. Хосок только сейчас заметил, насколько уставшим он выглядел. 
— Я спрашивал, но тот как всегда увильнул от ответа. Сказал, что может предсказывать вчерашнюю погоду и точить карандаши силой мысли, — Юнги пожал плечами и наконец смог сделать долгожданную затяжку. Эту сигарету он достал из своих обычных запасов - Рейзон Блэк, четыре тысячи вон за пачку. 
— Как думаешь, он и насчет меня пошутил? — Хосок немного поник. 
— Да кто его знает. Но давай и завтра поищем? Перероем комиксы, посмотрим какие еще "сверхспособности" мы не испробовали. Сегодня... сегодня было весело, — Юнги почувствовал укол вины, произнося последние слова. Последнее, что он должен сейчас делать - это заниматься ерундой на парковке. Хосок, заметивший резкую смену его настроения, мягко произнес: 
— Она бы хотела, чтобы ты веселился, Юнги. 
— Наверное. Но я все равно чувствую, что не должен, — его голос прозвучал гораздо тише, чем он хотел бы, — Поехали домой, Хоуп? Я страшно хочу есть. 


***

Юнги все-таки рассказал Хосоку об их с Чимином поездке в больницу. Большую часть пути, вместо того, чтобы следить за дорогой он то и дело кидал взгляды в сторону багажника через зеркало заднего вида с таким видом, будто призрак Шиуна лично следил включает ли он поворотники. После недолгих возмущений, что Юнги не рассказал об этом раньше Хосок расслабился настолько, что, кажется, пока не задумывался о том, что Шиун может решить отомстить им, как выйдет из больницы. Но Юнги не будет думать об этом сегодня. Это проблемы Юнги из будущего. К черту его. По пути домой они заехали в круглосуточный магазин, Юнги как раз перевел выручку с аудиодрафта на свою банковскую карточку и решил закатить для Хосока, Чонгука и Коми настолько шикарный ужин, насколько того позволял небольшой ларек на шесть квадратных метров. Выходя из магазина с пакетами, набитыми дюжиной раменов, тремя упаковками замороженных ттокпокки, десятком рыбных шпажек, пятью литрами газировки. На дне пакетов звенела парочка бутылок персикового соджу, и им даже удалось откопать на дальней полке холодильника набор для жарки мяса. У выхода они не смогли пройти мимо капсульных автоматов: Юнги попался уродливый брелок с Дораэмоном{?}[Персонаж одноименного аниме сериала. Дораэмон — это кибернетический кот, который попадает в настоящее время на Землю из 22-го века.], а Хосоку билетик моментальной лотереи. Спустя пару минут на пустой улице раздались радостные вопли - Хосок выиграл три тысячи вон. Они вернулись и докупили еще несколько банок пива, решив, что радостное событие стоит отметить сомэком{?}[орейский коктейль из соджу и пива называется "сомэк" (소맥).Это слово образовано от "соджу" (소주) и "мэкджу" (맥주, пиво). То же, что и ёрш, толкько в сомэке пропорция пива больше.]. 
Юнги ввалился в квартиру первым, толкнув дверь плечом. Ремешки пакетов больно врезались в пальцы, и он едва сдержался, чтобы не уронить всё на пол. За ним зашел Хосок, устало выдохнул и прикрыл дверь ногой.
— Когда мы набирали все это в магазине мы не учли, что последний этаж придется тащить все это на себе. Напомни мне, почему мы купили столько всякой хрени? — пробормотал он, медленно ставя пакеты у стены.
Юнги не ответил. Он поставил покупки на пол, но не спешил выпрямляться, задержался на мгновение, давая спине возможность расслабиться.
— Что будем есть? Рамен или мясо? — спросил Хосок, снимая куртку.
— Соджу, — наконец выдавил Юнги.
Он чувствовал дикую усталость, но вместе с ней приятное удовлетворение, которое ощущаешь в конце дня, который был прожит не зря. Завтра он возвращается в университет, снова ранние подъемы, снова трястись утром в метро. Но это снова проблемы будущего Юнги. К черту его. Сегодняшний Юнги хотел крепко напиться.
Он повесил свою насквозь промокшую толстовку на вешалку, как в проеме двери показался Чонгук. Он стоял, словно заблудившийся ребёнок, тень на стене вытянулась тонкой, дрожащей полосой.
— Хён? — едва различимый, надломленный и сиплый голос заставил сердце Юнги испуганно сжаться в груди.
Юнги с Хосоком одновременно вскинули головы. Чонгук был бледным, глаза красные, будто он плакал несколько часов, а руки мелко дрожали, сжимая рукава растянутой кофты. Посмотрев на него, Юнги понял, что сомэк отменяется. Чонгук несколько раз беззвучно открыл и закрыл рот, прежде чем смог выдавить:
— Мне пиздец.
Юнги с Хосоком переглянулись.
— Что случилось? — Юнги чувствовал, как приятное тепло в его груди испаряется, как будто его обдало ледяной водой. Чонгук сглотнул, вскинул глаза на Юнги, потом на Хосока, затем снова на Юнги.
— Менеджер Кан… — его голос дрогнул, — он сказал, что я должен принести пятнадцать миллионов до конца недели. Или он… или мне конец.
Чонгук все еще не хотел рассказывать, что произошло между ним и компанией. Не важно. Важно лишь то, что Чонгук стоял перед ним и рыдал, не зная, что делать из-за этого ублюдка.
— Сколько у тебя есть сейчас? — спросил Хосок. Они отвели его на кухню и усадили за стол. Юнги кинул ему упаковку салфеток, и Хосок утер слезы Чонгуку.
— Пару сотен тысяч. Это в том случае, если я не буду есть до конца месяца.
Юнги вздохнул, провёл языком по внутренней стороне щеки. В голове возникла идея. Решение пришло к нему удивительно легко и он никогда не был настолько уверен.
Юнги встал, сунул руки в карманы.
— Подожди здесь.
— Юнги? — удивлённо окликнул его Хосок, но тот лишь отмахнулся и ушёл в свою комнату.
Он не включал свет. Медленно подошёл к шкафу, достал с верхней полки рюкзак, сам факт существования которого не давал ему покоя уже несколько дней и поставил его на кровать. Молния скользнула вниз, и под приглушённым светом из коридора замерцали ровные, плотные пачки банкнот.
Эти деньги были не его. И он не знал, что с ними делать. Теперь, кажется, знал.
Юнги вернулся на кухню и молча поставил рюкзак перед Чонгуком.
— Открывай.
Чонгук нахмурился, бросил вопросительный взгляд на Хосока, потом на Юнги, затем всё-таки потянул за собачку молнии.
— Хён... — Чонгук замер, моргнул несколько раз, а затем слёзы крупными каплями скатились по его щекам. Он резким движением провёл руками по лицу, пытаясь стереть их, но стоило ему заговорить, как голос снова дрогнул, — Откуда…
— Без разницы, — прервал его Юнги. — Просто возьми.
— Я… — Чонгук моргнул, из глаз пуще прежнего потекли слёзы. Он судорожно провёл руками по лицу, — Я… не могу их взять...
Хосок бросил на Юнги обеспокоенный взгляд. Кажется, до него только сейчас дошло осознание, что раз Шиун жив, он может вернуться за деньгами. Плевать, потом разберутся. Увидев уверенное выражение лица друга, Хосок согласно кивнул. Чонгук важнее. 
— Не отнекивайся, — Юнги покачал головой и придвинул рюкзак к Чонгуку.
— Там еще сдача останется, — пошутил Хосок, довольно скрещивая руки на груди. Чонгук только покачал головой. Он чувствовал, как сердце гулко стучит в груди, как каждая клеточка его тела сопротивляется.
— Нет... нет, я не могу. Я сам влип в неприятности, и должен сам о себе позаботиться. Ты и так мне помог, когда позволил пожить у тебя. Я еще и кота с улицы притащил. Потрать их на что-то важное, ты же хотел выкупить место для мамы в поминальном доме.
Хотел. Но не так. Может не сейчас, может не сразу, но он заработает на это сам. Он не позволит себе чтить память мамы на грязные деньги. 
— Чтобы её прах лежат среди духов старых пенсионерок? Она же с ума сойдет от скуки. Сейчас она находится в прекрасном месте, ей бы понравилось. А ты пока бери рюкзак и кинь его этому ублюдку в лицо. 
— Т-ты уверен? 
— Позволь хёну о тебе позаботиться, — мягко произнес Юнги и с удовольствием наблюдал, как Хосок с отвращением закатывает глаза. Чонгук кинулся ему на шею, сбив его с ног, откуда-то сзади послышался недовольный вопль Коми, которого они чуть не раздавили. 
— Обещаю, я верну все как только смогу!
Юнги ухмыльнулся, наклонился и лукаво прищурился.
— Ну да, конечно.
— Нет, правда! — вскинулся Чонгук, всхлипывая и нервно смеясь.
— Я же сказал, что не надо, — пожал плечами Юнги, плюхаясь обратно на пол, рядом с открытым пакетом с закусками. Из глаз Чонгука очередным потоком хлынули слезы, он сел прямо на пол и еще раз крепко обнял Юнги.
— Спасибо… Спасибо…
— Всё-всё, будет тебе, слюнями мне ухо не заляпай, — недовольно пробурчал Юнги, но, кажется, впервые за долгое время ощущал какое-то странное, почти забытое чувство. Будто сделал что-то правильное.
Хосок широко улыбался, глядя на них, потом внезапно хлопнул в ладони.
— Ну что, раз проблема решена… пришло время расправиться со всем, что мы накупили, чур рапокки{?}[Рабокки — это разновидность ттокпокки с добавлением лапши рамён. Это уличная еда, которую обычно продают в пунсикджипе.] мои!
Гостиную заполнило шуршание разрываемых упаковок, шипение открывающихся банок пива, звон рюмок. Кто-то разлил половину бутылки соджу. Коми спрыгнул с подоконника прямо на стол, утащил рыбную шпажку, и за ним началась погоня по всей квартире. Кто-то еще пролил вторую половину. Еще три рюмки соджу были пролиты, когда Хосок попытался приготовить сомэк, как это делают в барах{?}[Один из популярных способов приготовления сомэка в барах - это бомба соджу (soju bomb). Бармен протыкает крышку бутылки пива металлической трубочкой, бьет ее дно локтем, вследствие чего пиво начинает сильно пениться и мощной струей бить из бутылки, далее пивом наполняют стакан примерно на 2/3 и кидают в него рюмку с соджу, что создает еще больше пены. Чаще всего много жидкости проливается, но получается достаточно впечатляющее шоу.]. Все, что могло пойти не так - пошло не так. Он согнул металлическую трубочку пополам, когда пытался проткнуть крышку от бутылки, налил больше пива на стол, чем в их бокалы и разбил одну из рюмок, когда кидал ее в бокал. Их смех перекрывал шум дождя за окном. Юнги смотрел на своих друзей и думал, что в какой-то другой жизни, наверное, мог бы сказать, что счастлив.
Когда последняя бутылка соджу опустела, а на столе остались только крошки и вскрытые упаковки, Юнги почувствовал, как воздух в комнате будто застыл. Чонгук давно уснул, используя ногу Хосока, как подушку, и кота вместо одеяла. Хосок листал что-то в телефоне, раздумывая, стоит ли ему будить Чонгука, чтобы сходить в туалет.
— Выйду покурю, — пробормотал Юнги, шатко поднимаясь с пола. 
Дождь отыгрывал последние аккорды, воздух на улице был отрезвляюще холодным и наэлектризованным. В нос ударил головокружительный запах петрикора. Вода скапливалась в небольшие лужицы, в которых отражался свет одинокого уличного фонаря и миллионов звезд. Привычным движением пальцев он выбил одну сигарету из пачки и уселся на лавочку под деревьями. Было тихо, только редкие капли дождя отбивали звонкую дробь о карниз. 
Где-то позади него раздался шорох шин о мокрый асфальт. Юнги не успел обернуться, не успел даже удивиться, что еще кто-то кроме него шатается на улице в столь поздний час. В одночасье мир перед его глазами исчез, уступая место кромешной темноте - кто-то накинул на его голову мешок. Чьи-то руки резко схватили его, Юнги вскрикнул и не успел он опомниться, как вторая пара рук сомкнулась вокруг его ног. Двое незнакомцев оторвали его от земли, голову Юнги затопила паника, он пытался брыкаться, но почувствовал, как один из нападающих приставил лезвие ножа к его шее. Юнги понял довольно однозначный намек. Он почувствовал, как его вдавили в грубую кожу сиденья. Рядом раздался звук захлопнувшейся двери машины, рев двигателя и скрип шин. Запах в салоне был чужой, тяжёлый — кожаный салон, вонючий ароматизатор в решётке вентиляции, влажный запах дождя с улицы. 
— Доброй ночи, Мин Юнги, — произнес низкий, угрожающий, незнакомый голос. 
У лавочки под деревьями, в небольшой лужице осталась лежать его не зажжённая сигарета. Данхил Интернешнл, одиннадцать тысяч вон за пачку.